- 1940 г. Ресторан "Basarabia Noua".
Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Модератор: rimty
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Фото сделано после 28 июня 1940 г.
Hа ресторанной вывеске - "Приказ по гарнизону города Кишиневa".
Фото - Георгия Петрусова.
Hа ресторанной вывеске - "Приказ по гарнизону города Кишиневa".
Фото - Георгия Петрусова.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Рекламное объявление 1912 года:
Первоклассные рестораны Спасова
1-й — в Городском саду
2-й — при Швейцарской гостинице
Первоклассные рестораны Спасова
1-й — в Городском саду
2-й — при Швейцарской гостинице
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Первоклассный ресторан "Tres Moutarde".
Отдельное двухэтажное здание.
Александровская угол Могилёвской.
Газетное обьявление 1920 года:
Отдельное двухэтажное здание.
Александровская угол Могилёвской.
Газетное обьявление 1920 года:
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
А это где? За Благородным Собранием?
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
1940 год. Некоторые из этих заведений мы видели раньше в кинохронике.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Universul, 16 ноября 1934 года.
О тёмных делах в кишинёвском ресторане "Iar".
О тёмных делах в кишинёвском ресторане "Iar".
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Утро, 26 октября 1927 г.
Реклама кафе "Коваль".
В часы забот, в часы досуга,
Нахлынет радость иль печаль,
Вас усладит всегда услуга
В кафе под вывеской „КОВАЛЬ“.
Кафе — уют, кафе — отрада
Кафе, достойное столиц,
Продуктов свежих там громада
Всегда там много милых лиц.
Печенье, торты, шоколады,
Какао, множество сластей —
Вы там найдете все, что надо
Для всех причудливых затей.
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — его все знают
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — для всех приют,
„КАФЕ КОВАЛЬ“ все посещают
И похвалы ему все шлют.
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — поэтам тема
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — краса красот
Ароматов там поэма,
Там отдых сладкий от забот.
Александровская улица
ряд. с Швейцарск. гост.
Реклама кафе "Коваль".
В часы забот, в часы досуга,
Нахлынет радость иль печаль,
Вас усладит всегда услуга
В кафе под вывеской „КОВАЛЬ“.
Кафе — уют, кафе — отрада
Кафе, достойное столиц,
Продуктов свежих там громада
Всегда там много милых лиц.
Печенье, торты, шоколады,
Какао, множество сластей —
Вы там найдете все, что надо
Для всех причудливых затей.
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — его все знают
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — для всех приют,
„КАФЕ КОВАЛЬ“ все посещают
И похвалы ему все шлют.
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — поэтам тема
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — краса красот
Ароматов там поэма,
Там отдых сладкий от забот.
Александровская улица
ряд. с Швейцарск. гост.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Утро, 29 октября 1927 г.
Трактир „Москва“
Очень любопытное заведение — чайная и трактир „Москва“.
Когда ни зайди туда — полным-полно.
Все восемьдесят столов громадного зала заняты самой разнообразной публикой.
Здесь вы увидите и рабочих, и воров, и проституток, и чиновников, и купцов с нового базара. Все возрасты, полы и профессии смешаны здесь в что-то одно невообразимо пестрое.
Шум грохочущей музыки, звон посуды и гул нескольких сот голосов сразу оглушают вас.
Освоившись, вы присматриваетесь.
За продолговатыми столами, покрытыми красными, грязными, полинялыми скатертями сидят посетители.
У самого входа, например, сидит группа приезжих крестьян, зашедших сюда покутить. Они пьют дешевое красное вино, закусывают селедкой и принесенным с собой хлебом.
За другим столом сидят три грязных бабы и одолевают уже десятый чайник чая; благо: — кипятку дают сколько угодно. Они судачат, в чем-то уверяя друг дружку.
— Лопнуть моим глазам если вру. Иду сегодня мимо Чуфлинской и вижу его. Стоит и смеется, — говорит одна.
— Ишь ты, срамник, — соболезнует другая.
Немного поодаль, где потемнее, два молодчика пьют за благополучный исход „работы“; на столе стоит сороковка водки и закуска — колбаса. Один из ребят, оглянувшись по сторонам, осторожно вынимает большие металлические часы, протягивает их своему приятелю и говорит:
— Как думаешь? Сто лей поднимет? (дадут за них)?
— Смело!
— И цепочка двадцать поднимет! Ну, зай гезунд (будь здоров). — И они оба ловко опрокинули по стопке водки.
У среднего окна за большим столом сидит компания рабочих. Скатерть уже давно залита красным вином; лица разгорячены; кепки у всех на макушках. Один из них, весь замазанный сажей, несвязно что-то рассказывает.
— Я ему: ты мне смотри! Как двину в нюхало, — юшкой обольешься! Сволочь!
— Ну, а он? — спрашивает другой с обегающим взглядом маленьких свиных глаз.
— А он, грит: и чего ты, Боже мой, тарарам подымаешь? А я ему: зекс (молчи). А он мне... Оф, — останавливается вдруг оратор, опускает голову на руки и моментально задает храпака...
В самом конце зала, возле органа, сидит немного необычная для „Москвы“ публика и пьет чай. Это — примарийские чиновники пришли сюда послушать единственный в городе и безусловно интересный инструмент — орган-оркестрион, который исполняет почти все оперные вещи.
Хорошая музыка производит на них очевидное впечатление, и они просят хозяина завести инструмент еще раз. И снова раздаются чудные звуки гиганта-оркестриона, так необычные в этой грязной и шумной обстановке.
От стола к столу ходит высокий пожилой еврей и продает носки.
— Купите, господа! Золото, не чулки! Клянусь Богом!..
Подручные мальчишки снуют взад и вперед по залу, убирая посуду и разнося чай и вино.
Зоркий глаз хозяина следит за порядком в зале, где до глубокой ночи стоит гам и шум, и где из-за облаков дыма и испарений не видно другого конца зала.
А. М.
Трактир „Москва“
Очень любопытное заведение — чайная и трактир „Москва“.
Когда ни зайди туда — полным-полно.
Все восемьдесят столов громадного зала заняты самой разнообразной публикой.
Здесь вы увидите и рабочих, и воров, и проституток, и чиновников, и купцов с нового базара. Все возрасты, полы и профессии смешаны здесь в что-то одно невообразимо пестрое.
Шум грохочущей музыки, звон посуды и гул нескольких сот голосов сразу оглушают вас.
Освоившись, вы присматриваетесь.
За продолговатыми столами, покрытыми красными, грязными, полинялыми скатертями сидят посетители.
У самого входа, например, сидит группа приезжих крестьян, зашедших сюда покутить. Они пьют дешевое красное вино, закусывают селедкой и принесенным с собой хлебом.
За другим столом сидят три грязных бабы и одолевают уже десятый чайник чая; благо: — кипятку дают сколько угодно. Они судачат, в чем-то уверяя друг дружку.
— Лопнуть моим глазам если вру. Иду сегодня мимо Чуфлинской и вижу его. Стоит и смеется, — говорит одна.
— Ишь ты, срамник, — соболезнует другая.
Немного поодаль, где потемнее, два молодчика пьют за благополучный исход „работы“; на столе стоит сороковка водки и закуска — колбаса. Один из ребят, оглянувшись по сторонам, осторожно вынимает большие металлические часы, протягивает их своему приятелю и говорит:
— Как думаешь? Сто лей поднимет? (дадут за них)?
— Смело!
— И цепочка двадцать поднимет! Ну, зай гезунд (будь здоров). — И они оба ловко опрокинули по стопке водки.
У среднего окна за большим столом сидит компания рабочих. Скатерть уже давно залита красным вином; лица разгорячены; кепки у всех на макушках. Один из них, весь замазанный сажей, несвязно что-то рассказывает.
— Я ему: ты мне смотри! Как двину в нюхало, — юшкой обольешься! Сволочь!
— Ну, а он? — спрашивает другой с обегающим взглядом маленьких свиных глаз.
— А он, грит: и чего ты, Боже мой, тарарам подымаешь? А я ему: зекс (молчи). А он мне... Оф, — останавливается вдруг оратор, опускает голову на руки и моментально задает храпака...
В самом конце зала, возле органа, сидит немного необычная для „Москвы“ публика и пьет чай. Это — примарийские чиновники пришли сюда послушать единственный в городе и безусловно интересный инструмент — орган-оркестрион, который исполняет почти все оперные вещи.
Хорошая музыка производит на них очевидное впечатление, и они просят хозяина завести инструмент еще раз. И снова раздаются чудные звуки гиганта-оркестриона, так необычные в этой грязной и шумной обстановке.
От стола к столу ходит высокий пожилой еврей и продает носки.
— Купите, господа! Золото, не чулки! Клянусь Богом!..
Подручные мальчишки снуют взад и вперед по залу, убирая посуду и разнося чай и вино.
Зоркий глаз хозяина следит за порядком в зале, где до глубокой ночи стоит гам и шум, и где из-за облаков дыма и испарений не видно другого конца зала.
А. М.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Утро 3 ноября 1927 нр 12
По злачным местам.
«Бар» Гринберга.
Некогда главная, лучшая улица города — Харлампиевская — уступила свое место другим «проспектам» с лучшей мостовой, с более богатыми магазинами, с лучшими витринами и шумной толпой.
Харлампиевская улица вымирает; но она живуча.
Она — большая дорога, связующее звено между двумя мирами: деревней и торговым центром города.
Но дорога, как дорога — скучна, утомительна. А путнику надо же где-нибудь остановиться, отдохнуть, «подкрепиться» и «вступить» в город бодрым, так сказать, «твердой ногой».
И живуча Харлампиевская улица тем, что на всем ее протяжении чинно расположены спасательные пристанища для усталых людей.
Вот одно из них:
Незаметная вывеска, узкий вход, маленькие комнатки и скромный буфет.
Это для непосвященных.
Для своих, однако, есть «кабинеты», отдельные комнатки с отдельными входами.
Это «Бар» Гринберга.
Сюда, как в «убежище», стекается народ и с «низу» и с «верху».
«С низу» — публика случайная, малознакомая.
Зато «с верху», куда ни глянь — диву даешься.
Все лица хорошо и давно знакомы городу; люди с прошлым, а некоторые, наверное, и с будущим.
Вот в самой дальней, «хозяйской» комнате сидит теплая компания. Все выпили «в меру» и со вниманием слушают «громовую» речь г. Шапочника.
Шапочник — человек универсальный, нет в городе факта, которого он не знал бы; это ходячая энциклопедия. Он говорит всегда горячо, волнуясь, жестикулируя. Вид у него постоянно обиженный, недовольный, и дела у него почему-то вечно «неважные». Он торопливо ходит, торопливо говорит, но медленно тянет свою литру.
Несмотря на «монополию», иногда не клеит афиши и другому не позволяет.
Его собеседники — люди разных характеров и разных темпераментов.
Г. Караманский, когда-то лихой корнет, потом дошел до «жизни такой», что поступил в полицию — человек покладистый, добродушный; больше шести сороковок выпить не может; устраивает разные дела, даже невозможные. Редко говорит, но метко. Живет воспоминаниями и надеждами на лучшие времена.
Его неизменный товарищ г. Григорьев, некогда гроза оргеевских кокошей, человек с необычайно тяжелой дланью; с быстротой молнии устроит вам заем в любом банке, только не в уездном. Страдает неутолимой жаждой; шприца не признает. Уходит от Гринберга всегда последним. Даже компания молодых портных, веселящихся здесь до поздней ночи, не может пересидеть матерого дядю.
Сам хозяин в черном костюме, пенсне, с золотой цепочкой на животе спокойно ходит от стола к столу и из комнаты в комнату, наблюдая за порядками и разрешая редкие недоразумения. Он ходит, гордый своим заведением и своим вином.
Его посещают и днем, и ночью и случайные прохожие, и нарочные гости.
А. ЛИДИН.
По злачным местам.
«Бар» Гринберга.
Некогда главная, лучшая улица города — Харлампиевская — уступила свое место другим «проспектам» с лучшей мостовой, с более богатыми магазинами, с лучшими витринами и шумной толпой.
Харлампиевская улица вымирает; но она живуча.
Она — большая дорога, связующее звено между двумя мирами: деревней и торговым центром города.
Но дорога, как дорога — скучна, утомительна. А путнику надо же где-нибудь остановиться, отдохнуть, «подкрепиться» и «вступить» в город бодрым, так сказать, «твердой ногой».
И живуча Харлампиевская улица тем, что на всем ее протяжении чинно расположены спасательные пристанища для усталых людей.
Вот одно из них:
Незаметная вывеска, узкий вход, маленькие комнатки и скромный буфет.
Это для непосвященных.
Для своих, однако, есть «кабинеты», отдельные комнатки с отдельными входами.
Это «Бар» Гринберга.
Сюда, как в «убежище», стекается народ и с «низу» и с «верху».
«С низу» — публика случайная, малознакомая.
Зато «с верху», куда ни глянь — диву даешься.
Все лица хорошо и давно знакомы городу; люди с прошлым, а некоторые, наверное, и с будущим.
Вот в самой дальней, «хозяйской» комнате сидит теплая компания. Все выпили «в меру» и со вниманием слушают «громовую» речь г. Шапочника.
Шапочник — человек универсальный, нет в городе факта, которого он не знал бы; это ходячая энциклопедия. Он говорит всегда горячо, волнуясь, жестикулируя. Вид у него постоянно обиженный, недовольный, и дела у него почему-то вечно «неважные». Он торопливо ходит, торопливо говорит, но медленно тянет свою литру.
Несмотря на «монополию», иногда не клеит афиши и другому не позволяет.
Его собеседники — люди разных характеров и разных темпераментов.
Г. Караманский, когда-то лихой корнет, потом дошел до «жизни такой», что поступил в полицию — человек покладистый, добродушный; больше шести сороковок выпить не может; устраивает разные дела, даже невозможные. Редко говорит, но метко. Живет воспоминаниями и надеждами на лучшие времена.
Его неизменный товарищ г. Григорьев, некогда гроза оргеевских кокошей, человек с необычайно тяжелой дланью; с быстротой молнии устроит вам заем в любом банке, только не в уездном. Страдает неутолимой жаждой; шприца не признает. Уходит от Гринберга всегда последним. Даже компания молодых портных, веселящихся здесь до поздней ночи, не может пересидеть матерого дядю.
Сам хозяин в черном костюме, пенсне, с золотой цепочкой на животе спокойно ходит от стола к столу и из комнаты в комнату, наблюдая за порядками и разрешая редкие недоразумения. Он ходит, гордый своим заведением и своим вином.
Его посещают и днем, и ночью и случайные прохожие, и нарочные гости.
А. ЛИДИН.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Утро, 8 ноября 1927 года, нр. 17.
По злачным местам.
Лондонские дворяне.
Как известно, самые древние и знатные дворянские роды это — английские, поэтому мы решили обратить особенное внимание на «дворян»... из трактира Лондон, что на Купеческой улице.
Удивительные там заседают дворяне на дворянской половине.
Начнем прежде всего с предводителя дворянства.
Мойше Тозник, керосинщик, хотя пьет все, кроме керосина. Как хозяин — приветлив. Замечателен дружбой с Иосифом Цирильс. Пьют оба чай из одного стакана в целях экономии.
В «Лондоне» на столах бывает чисто только тогда, когда меняют скатерти, но надо сказать, что это бывает так редко, что старожилы этого не запомнили.
Таков предводитель дворянства и его товарищ. Дальше следуют: Иосель — граммофон — голос почти шаляпинский. Лев чайной «Лондон». Даже Елик Флеск его боится. А Елик Флеск — личность замечательная: очень деликатен, никогда бранного слова от него не услышишь. Скромен, как институтка. Молчалив, но от его молчания дрожит здание. Любит перевязки, как следствие дружеских бесед. «Фонари» в счет у него не идут.
С Еликом из-за места всегда спорит Хаим-Лейб Бауэр — водопроводчик. Похож на австрийца. Аристократ чайной. После обеда предпочитает «Рекорд». Тоскует по Шлейме Пожар. Достойным собеседником его является Нухим Жувелик. Оба имеют прекрасную даму и эта прекрасная дама... Иосиф Шварц, в которого они влюблены.
Жувелик поклонник Товий Когана, влюблен в него по колени, но знаменитый мукомол его не греет. Оба домовладельцы, у Когана в квартире, как это всем известно, электричество, а у Жувелика — сквозь дыру в крыше солнечный свет.
Рядом с ним Давид Шварцман — гроза слесарей, чуть не депутат. Ведет борьбу с каменноугольным и железным трестами. Не любит заказчиков, платящих вперед деньги. Ремесленники называют его перцептором.
Тут же и другие: Вельвель Тукштейн, после 25-ти стаканов чая начинает не любить чай. Любит угощать папиросами, но делает это очень медленно. За ним — Яша Розенфельд — держится автономно. Ест булки по секрету. По усам — Тарас Бульба и по комплекции тоже.
Частенько заглядывает «Плацынта», почти ежедневно кушает вареники, а фамилия его Пирожок, наборщик нашей газеты. В противоположность своему предводителю пьет все, даже и керосин. Любит в пьяном виде блуждать в кабаке по всем столикам и знакомиться даже со знакомыми. Славится своими мадьярскими песнями. Владеет «домом» на Мелестиу.
Иногда бывает среди перечисленных «дворян» и г. Дунович — заблудившаяся овечка с Толкучего рынка. Любит афоризмы и конкурирует с Иоселем Граммофоном.
Далее; Василий, известный адъютант К. Коломанди, градоначальник театра «Экспресс».
Кроме того: Шина Вайсман, профессор капельдинеров, Мотька Слуцкер, о котором говорят, что он семейный и, наконец, самый вежливый кассир Кишинева Шлейме... кажется Вайсенберг, он же Поташон, съедающий по 2 ф. горчицы во время закуски.
Таковы лондонские дворяне, никогда не смешивающиеся с простым народом общего отделения.
Это все аристократы, люди выдающиеся...
Ну, о простых людях... кто ими интересуется?
ЗРИТЕЛЬ.
По злачным местам.
Лондонские дворяне.
Как известно, самые древние и знатные дворянские роды это — английские, поэтому мы решили обратить особенное внимание на «дворян»... из трактира Лондон, что на Купеческой улице.
Удивительные там заседают дворяне на дворянской половине.
Начнем прежде всего с предводителя дворянства.
Мойше Тозник, керосинщик, хотя пьет все, кроме керосина. Как хозяин — приветлив. Замечателен дружбой с Иосифом Цирильс. Пьют оба чай из одного стакана в целях экономии.
В «Лондоне» на столах бывает чисто только тогда, когда меняют скатерти, но надо сказать, что это бывает так редко, что старожилы этого не запомнили.
Таков предводитель дворянства и его товарищ. Дальше следуют: Иосель — граммофон — голос почти шаляпинский. Лев чайной «Лондон». Даже Елик Флеск его боится. А Елик Флеск — личность замечательная: очень деликатен, никогда бранного слова от него не услышишь. Скромен, как институтка. Молчалив, но от его молчания дрожит здание. Любит перевязки, как следствие дружеских бесед. «Фонари» в счет у него не идут.
С Еликом из-за места всегда спорит Хаим-Лейб Бауэр — водопроводчик. Похож на австрийца. Аристократ чайной. После обеда предпочитает «Рекорд». Тоскует по Шлейме Пожар. Достойным собеседником его является Нухим Жувелик. Оба имеют прекрасную даму и эта прекрасная дама... Иосиф Шварц, в которого они влюблены.
Жувелик поклонник Товий Когана, влюблен в него по колени, но знаменитый мукомол его не греет. Оба домовладельцы, у Когана в квартире, как это всем известно, электричество, а у Жувелика — сквозь дыру в крыше солнечный свет.
Рядом с ним Давид Шварцман — гроза слесарей, чуть не депутат. Ведет борьбу с каменноугольным и железным трестами. Не любит заказчиков, платящих вперед деньги. Ремесленники называют его перцептором.
Тут же и другие: Вельвель Тукштейн, после 25-ти стаканов чая начинает не любить чай. Любит угощать папиросами, но делает это очень медленно. За ним — Яша Розенфельд — держится автономно. Ест булки по секрету. По усам — Тарас Бульба и по комплекции тоже.
Частенько заглядывает «Плацынта», почти ежедневно кушает вареники, а фамилия его Пирожок, наборщик нашей газеты. В противоположность своему предводителю пьет все, даже и керосин. Любит в пьяном виде блуждать в кабаке по всем столикам и знакомиться даже со знакомыми. Славится своими мадьярскими песнями. Владеет «домом» на Мелестиу.
Иногда бывает среди перечисленных «дворян» и г. Дунович — заблудившаяся овечка с Толкучего рынка. Любит афоризмы и конкурирует с Иоселем Граммофоном.
Далее; Василий, известный адъютант К. Коломанди, градоначальник театра «Экспресс».
Кроме того: Шина Вайсман, профессор капельдинеров, Мотька Слуцкер, о котором говорят, что он семейный и, наконец, самый вежливый кассир Кишинева Шлейме... кажется Вайсенберг, он же Поташон, съедающий по 2 ф. горчицы во время закуски.
Таковы лондонские дворяне, никогда не смешивающиеся с простым народом общего отделения.
Это все аристократы, люди выдающиеся...
Ну, о простых людях... кто ими интересуется?
ЗРИТЕЛЬ.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.