Тюремный замок

[corax]

Уже известный нам снимок в чуть лучшем качестве:

[corax]

Утро, 30 октября 1927 г.

В нашей тюрьме.

— Sunteți arestați! — таким возгласом остановил меня комиссар на Александровской, около 8 часов вечера. Приятный возглас сопровождался демонстрированием соответствующего мандата. На мое возражение, что в это время в тюрьму никого не принимают, и просьбу отсрочить исполнение мандата до утра — последовал категорический отказ.

В сопровождении агента отправился в полицию. Маленькая, серая, далеко не первой чистоты дежурная комната. Конторка, стол, 2 стула, простая постель и телефон — вот и вся обстановка. В этой комнате, не сомкнув глаз всю ночь, то сидя, то шагая из угла в угол — провожу первую ночь лишения свободы. В девять часов утра, в сопровождении агента отправляюсь в «кичу».

Вот площадь и высящийся посреди нее мрачный генуэзский замок, окруженный высокой стеной. Вот низкие строения, напоминающие особняки 17 века, с решетками в окнах, справа и слева вплотную подходящие к воротам — это квартиры директора и служащих.

Агент стучит в окошко ворот, краткие переговоры с привратником, звякают ключи, лязгает замок, скрипит тяжелый засов — открываются тяжелые железные ворота — грань между двумя мирами, столь близкими, отделенными друг от друга всего лишь одною высокой стеной, толщиною в аршин, и в то же время столь бесконечно далекими.

Входим... тяжелая дверь захлопнулась, грань перейдена... тридцать дней вычеркнуто из жизни! Низкая дверь, небольшая передняя, как в средневековых корчмах, — дальше большая комната, со сводами, с окнами, забранными решетками, комната неровная, с закоулками — типичное помещение старинной корчмы. И как-то странно видеть в этой комнате большие шкафы с делами, скромные канцелярские столы и пишущую машинку. На всем серый налет тоски и пыли.

Не спеша исполняются необходимые формальности, личность обращается в номер, гражданин — в приговоренного, отбывающего наказание.
В ГАНГЕ.

Также равнодушно предлагают перейти в «ганг» — помещение между решетчатыми и массивными воротами главного корпуса. Неизбежный обыск с изъятием малейшей бумажонки, обрывков старых газет, карандаша и ожидание — куда поместят. Все арестованные должны, по закону, две недели содержаться в «карантине», есть «карантин» в корпусе — этот хуже, и «карантин» в госпитале — немного лучше.

Минуты, часы проходят в томительном ожидании, жизнь тюрьмы идет своим размеренным темпом. Сижу на скамейке, задумавшись; в «ганг» входит высокий, худой человек в костюме, представляющем собою курьезную смесь военного со штатским.
— Bonjour monsieur! comment ca va? — обращается фигура ко мне.
Разговорились. Бывший локотенант, хорошей фамилии, осужден на 5 лет за оскорбление действием начальника.

Появляется прим-гардиан (старший надзиратель), смотрит во все углы и резко обращается к моему собеседнику: «нечего разговаривать, уходите!» Видно ко мне, как к журналисту, применен режим строгой изоляции.

В «ганг» входят чередой повара, неся на палках ушаты с борщом. «Запах кислый, неаппетитный». Звонит звонок на обед — полдень... А я все сижу и сижу — не зная, куда меня поместят... Меня берут на «выдержку», журналисту подчеркивают значение и смысл ареста.

Наконец около 3 часов дня прим-гардиан приглашает следовать за ним в корпус — режим значит, применяется во всей строгости и полноте.
В КОРПУСЕ.

Квадратный двор, вымощенный большими гранитными плитами, без тени зелени, окруженный со всех сторон массивными, высокими стенами, прорезанными небольшими, узкими окнами, с массивными железными решетками. По двору взад и вперед снуют люди с бледно-серыми, мрачными лицами, снуют так, как дикие звери в клетках. Новое лицо на минуту останавливает на себе их внимание, и затем мрачная прогулка продолжается.

Поднимаемся по каменной, потертой лестнице в коридор. На дверях еще видна надпись — «бродяжнический». В коридоре воздух спертый, резкий запах аммиака бьет в нос — сказываются плоды экономии на воде (водопроводом не пользуются и воду таскают вручную из колодца).

Открывается дверь камеры № 3 — это моя тюремная квартира. Небольшая, узкая, высокая комната, с очень высоко расположенным окном, из которого виден только краешек неба, стены беленые, не первой свежести, пыль на окне, печке, на столике и скамеечке из бруска на четырех ножках — нечто вроде примитивного стула, в стенном углублении полочка с 4 отделениями, в стены вделаны остовы бывших коек, теперь ободранных, сиротливых. Грустная, удручающая обстановка.

Прозвонили ужин. Прошла инспекция. Наконец поверка и закрытие. В камеру внесли рогожку и шерстяное одеяло. Это постель заключенного. Хорошо, если эту постель устраивают на деревянном полу, но в большей части корпуса — пол цементный и эти постели обеспечивают ревматизм, простуду, туберкулез и прочие прелести.

Начальник тюрьмы, стесненный в средствах мизерными ассигнованиями, ходатайствовал об отпуске необходимого кредита для восстановления коек — ему было отказано на том основании, что тюрьма не отель, а спать можно и на полу.

Утомленный бессонной ночью и переживаниями дня, с помощью вещей, присланных из дому устраиваю импровизированную постель и забываюсь тяжелым, прерывистым сном.

Просыпаюсь, как обожженный — руки горят, вскакиваю и при свете тускло мерцающей электрической лампочки вижу незабываемое — единственное в своем роде зрелище! По стенам, потолку, полу, кроме сороконожек, тараканов и пауков ползут во всех направлениях и рассыпаются батальоны и полки клопов. Как маком усеяны стены хитрыми насекомыми, почуявшими запах живого тела, спешащими на пир.

Все перетряхиваю, очищаю, бью, веду самую беспощадную войну — пока освобождаюсь от врагов. Затем организую войну по всему фронту. О сне не может быть и речи, количество врагов столь велико, что, покуда успеешь обойти комнату, истребляя их, в месте отправления скопляется новая туча. Белая стена покрывается буро-красным трафаретом, который с каждым часом делается все гуще и колоритнее.

К утру из отверстия около печки появляется семейство мышей, которые, резвясь, быстро шмыгают по камере — весело!..

— Drepti, măi, turcule, măi, ia fesu jos!.. раздается среди ночи мощный, дикий крик. Это кричит сумасшедший, или, как говорят доктора, симулянт Ривин Ройтман. Кричит он протяжно, жутко, как затравленный зверь, кричит днем и ночью, и дикий крик его до сих пор звучит в ушах.

— Stai!.. Слышны мерные шаги по плитам двора.
— Stai!.. шаги приближаются.
Stai! trag focul!.. шагов не слышно, раздаются тихие возгласы.
Cine?.. Nu recunosc?.. затем еще несколько восклицаний — шаги удаляются — прошла проверка караулов.

Ночная мгла слабеет, вдали слышно пение петухов, близится рассвет.

Н. К—ский.

[corax]

Утро, 7 ноября 1927, нр. 16

В нашей тюрьме.

Чуть видный в окне краешек неба — понемногу светлеет, облака окрашиваются в фиолетовый, розовый цвет, несколько ярких лучей золотом озаряют крышу, затем целые снопы света заливают западную башню, верхняя половина которой видна из моего окна.

В корпусе начинается движение, слышен гул голосов, шаги по двору и коридорам учащаются — уже выпущены «плантоны» — арестанты, исполняющие хозяйственные работы, служащие на посылках, звякают замки, скрипят засовы — день вступает в свои права.

— Buna ziua domnu ziarist — так приветствует меня, открыв камеру, добродушный, симпатичный надзиратель Роля, человек, своей сердечностью и абсолютным отсутствием мелочности скрасивший немногие дни моего пребывания в камере № 3.

Войдя в камеру и взглянув на стены — Роля пришел в ужас и немедленно доложил прим-гардиану, что в такой обстановке арестованного держать нельзя.

Плантоны — убрали рогожки, вынесли во двор и там вытрясли, после чего с ужасом рассказывали о пригоршнях клопов, сыпавшихся из рогожек.

У кого есть капля воображения — тот представит себе мое настроение и чувства, которые обуревали меня по отношению к тем, кому я был обязан этой прелестью.

Пришел прим-гардиан и не нашел ничего лучше, как обратиться ко мне с претензией — почему, мол, я измазал всю стену.
— Плантоны немедленно стеклом счистите все пятна!
— Напрасный труд, господин прим-гардиан! Не пятна нужно счистить, а очистить камеру от насекомых. Пока меня не переведут в чистую камеру, или не очистят и не продезинфицируют эту — я не позволю стирать следы своей ночной войны.

Прим-гардиан побежал к директору и вернулся с сообщением, что в виду воскресенья доктора нет и меня не могут перевести в госпиталь, но камера будет вычищена.

Действительно — отбили штукатурку, выжгли миллионы насекомых из их гнезд, продезинфицировали, выбелили заново: полы, печь, окно, столик, полку вымыли керосином, — камера приняла иной вид.

Пока производился ремонт — я отправился в тюремную церковь. Маленькое скромное помещение часовни старинного замка, почерневшие лики святых, сурово глядящие со стен и иконостаса, несколько теплящихся лампад, да десяток другой мерцающих свечей придают мистический колорит обстановке.

Церковь полна серыми, молчаливыми фигурами — отверженные пришли отвести свою душу и пред престолом Всевышнего сложить свои горести и тяжкий душевный гнет.
Священник Попович — служит искренно, проникновенно и проповедует простым, понятным массам языком, внушая этим в подавляющем большинстве душевнобольным людям любовь к труду и бессмысленность погони за легким заработком путем преступлений.

Хор очень недурен, служба благолепная, и из церкви выходишь успокоенный и примиренный. Свое впечатление я проверил у других заключенных — оно вполне совпадает с общим настроением: в церковь арестованные ходят охотно, хор занимаются и поют с удовольствием, священника уважают и любят.
На прогулке в корпусе.

По каменным плитам квадратного внутреннего двора корпуса, в разных направлениях, то группками, то в одиночку — снуют заключенные. Какая причудливая смесь лиц, одежд и манер!

Некоторые щеголяют в новых казенных костюмах — «тюремных фраках», как их шутя называют, другие в причудливых полувоенных, полуштатских костюмах, некоторые в лохмотьях и босиком, но все усиленно курят и еще сильнее бранятся.
Брань висит в воздухе, ею обильно уснащается и пересыпается речь, брань на румынском, русском и еврейском языках.

Подавляющее большинство лиц носят явные следы дегенерации: бычьи лбы, воловьи шеи, необычайно развитые челюсти, чрезмерно торчащие уши, бегающие, нервно подергивающиеся глаза — это особые приметы почти всех тюремных обитателей. Есть не мало лиц с тупым, но необычайно злым, зверским выражением, есть типы прямо жуткие, которые ночью, явившись к робкому человеку одним своим видом наведут панику, а чего доброго и вызовут разрыв сердца.

Пороки и преступления на большинство наложили свою печать и будучи физически здоровыми и крепкими, порою даже удивительно мощными — нравственно это люди опустошенные. Кроме роковой наследственности — около половины населения тюрьмы дети и внуки преступников — алкоголь, сифилис, туберкулез — тоже делают свое дело.

«Тюремные завсегдатаи» — профессиональные преступники-рецидивисты необычайно развращены и крайне циничны.
— 6–10 лет в тюрьме, два-три месяца на воле, — надо же погулять, — так объяснил мне дикую жажду пьянства и разврата один из «казаков» тюрьмы.

Лишенные годами общения с женщинами, рецидивисты сплошь гомосексуалисты, и порок этот в тюрьме самое обычное явление. Если в корпус попадает молодой, упитанный новичок — он обязательно в буквальном смысле слова пропадет.

Раньше, до вступления в должность нынешнего директора Монару, образцового служжиста, знающего свое дело, малолетние содержались в корпусе со взрослыми. Все они испорчены. Доктор и фельдшер рассказывали мне, что в госпиталь являлись мальчишки в таком состоянии, что было страшно на них смотреть. Их лечили вливаниями, их приводили в порядок, но нравственно они были искалечены на всю жизнь. По окончании курса лечения они возвращались в корпус и становились продажными «девочками» тюрьмы, за порцию хлеба или мамалыги, за старые штаны, либо ботинки — отдававшиеся в распоряжение развращенных сатиров, профессиональных преступников-рецидивистов.

Нынешний директор отделил часть просторного помещения госпиталя под «карантин», а часть карантина отвел для содержания малолетних, изолировав их, таким образом, от растлевающего влияния тюремного «казачества». С момента этой реформы случаи развращения и заражения малолетних прекратились, хотя конечно, порок гомосексуализма в тюрьме не перевелся и не переведется никогда, ибо страсти человеческие, не находя удовлетворения естественного, обращаются к противоестественному.

На прогулке я вновь встретил вчерашнего знакомого, локотенента, человек производит странное впечатление изъеденного молью.
— Он вежливо поздоровался со мною и прошел в ворота — Вы знаете, кто это и за что сидит? — Спросил меня гулявший со мною «казак».
— Это локотенент М—ску.
— Что локотенент — это верно, но сидит за то, что солдат заставлял быть «девочками», здесь ему «лафа» — таких «девочек» хоть отбавляй.

Н. К—ский.

[corax]

Утро, 15 ноября 1927, нр. 24
В нашей тюрьме

Со мною гулял старик Брандебура, отец того Брандебуры, который с Романовичем и Звягиным так ужасно прославились, зверски убив супругов Рош на каля Дудешть в Бухаресте.

— Плохие времена теперь, вздыхает старый взломщик, знаток множества тюрем в России и Румынии.
Мелкий, сволочной народ пошел, можно сказать, не народ, а «плева».
На «работу» идет — норовит своего же обставить, в тюрьму попадет — «шлюхой» делается, выслуживается, на своего же брата-преступника клепает — одно слово паршивый народ. Раньше, бывало, знал: идешь на работу — берегись «ментов», а теперь, того и гляди свой же друг — товарищ — «засыпал». Слова прежнего, арестантского нет, всякий норовит обмануть, засыпать товарища, лишь бы самому устроиться, и товарищеский суд уже не тот, и строгости не те.
Есть, правда, кто еще соблюдает обычай, держится за порядок — но таких немного, больше паршивцев.
Раньше, бывало, если преступник давал арестантское слово — могли на него надеяться как на каменную гору — только смерть освобождала от исполнения обещания.
Теперь и слово — не слово — надежный народ! — заключил старый взломщик, сердито сплюнув на сторону.

— Ну а как жилось вам в тюрьме? Теперь есть разница, тогда построже было, не бьют и теперь, но держали построже: карцера сыпались как из мешка, в «секреты» сажали, в «сучий куток», теперь в тюрьме свободнее.
Правда, насчет удобств было много лучше; каждому полагалась койка, соломенный матрац, подушка, белье, казенная одежда, мыло, баня каждую неделю, теперь коек, матрацов и подушек нет — валяемся на рогожках, на полу, одеяла износились, где цементный пол — так и живет насквозь — ревматизм, обезпечен.

Когда нынешний директор вступил — было пусто — хоть шаром кати, свободно было очень — это верно. Мы и пили, и в карты играли, кто деньги имел — даже на волю отлучался, но в корпусе было пусто.
Окна побиты, кое-как заделанные, дров нет, холодно, грязно, насекомых столько, что прямо сыпалось.
То, что вы видели сейчас — пустяки сравнительно с тем, что было.

В госпитале хирургические инструменты, операционный стол, белье, — все попропали.
Холод стоял такой, что трубы водопровода полопались, и все ванны, кроме одной, попортились.
В аптеке ничего не было.
Мы, однако, не жаловались — было свободно.
Нынешний директор — сразу взял вожжи в руки.
При нем вернулся старый режим.
Сразу он взялся за всех очень строго — потом полегчало.
Хороший он человек, строгий, но справедливый, арестанта не обижает: что полагается по закону — все предоставляет, но все, что другие попортили — быстро исправить не может: средств не хватает, и туго дают.
Мастерские, какие были, с оборудованием — все исчезло.
Теперь их опять устраивают, понемногу — бедность большая и на материал, и на инструменты.

Опять же насчет пищи. Арестантский паек был почти что солдатский; два с половиной фунта хлеба, борщ с мясом на обед, каша с салом на ужин, всех заставляли работать, и все на пользу шло — здорово работали, но и кушали здорово. Теперь тем, которые не работают, еще кое-как хватает, а рабочему человеку, без поддержки со стороны, никак невозможно.
Четыре раза в неделю мамалыга (1500 грамм на человека) и 3 раза хлеб (650 гр. на человека), два раза (по воскресеньям и четвергам) борщ с мясом, а в остальные дни постный на обед и бульон с фасолью и картофелем на ужин — вот и все питание.

Кому приносят из дому, или кто имеет возможность купить, что ему нужно в кантине — тому ничего, а у кого на воле близких нет и денег тоже нет — тому плохо.
Приходится просить порции, выменивать их, работать лишнее, воровать у тех, кто больше имеет.
Опять же насчет чистоты и ремонта — очень трудно. Всю тюрьму чистили, мыли, скребли, белили постоянно.
Полы воском натирали.
Какой нужно было ремонт — покупали материалы — арестанты все делали: мастеровых среди них много.
Потом все запустили, теперь опять приводят в порядок, да денег нет и туго отпускают: одно починят, другое портится, а починить нужно все.

Если бы все мастерские работали, и нам было бы лучше, и казне польза, так закончил беседу со мною старик Брандебура, всю жизнь свою проведший между долгими годами тюрьмы и месяцами свободы.

БИБЛИОТЕКА И ТЕАТР.
Два года тому назад — тюрьма представляла собою мерзость запустения: все, что было — исчезло, износилось, а нового ничего не было сделано. Была тюремная библиотека — она куда-то исчезла, никто не знает, куда именно, нынешний директор решил ее воссоздать.
Средств вообще не хватает, на библиотеку специальных ассигнований не имеется — пришлось обратиться с призывом к добрым людям.
Немногие откликнулись и прислали книги — исторические, беллетристические, учебники, но нужно еще очень много, особенная нужда в словарях, учебниках, изящной литературы и научных изданиях, ибо нередко попадают в заключение люди, которые очень серьезно занимаются науками, желают изучать языки и не имеют под руками необходимых пособий.
Библиотекой заведует локотенант М-ску, и она содержится в образцовом порядке.
Он же был моим гидом в театр, где он режиссер, суфлер, артист — вообще мастер на все руки.
Большая, светлая верхняя камера северной башни — обращена в театр.
Сцена достаточно поместительная, значительно лучше, чем во многих театрах миниатюр, декорации очень приличны, занавес темный, раздвижной, оборудование рампы сделано электротехниками из арестованных, — все декорации написаны художниками Гуком и Мацишиным, содержавшимися за шпионаж, ими же расписаны колонны и фронтон сцены и стены зрительного зала.
Есть несколько пейзажей, сделанных клеевыми красками очень удачно, отлично сделана Гуком карта Румынии.
Ставятся комедии и мелодрамы лучших румынских писателей и дивертисмент.
Драмы не ставятся, ибо у тюремных обитателей не имеют никакого успеха.
После комедии — дивертисмент — пение, музыка, танцы.
Особенным успехом пользуются певцы, танцоры и рассказчики.
Публика необычайно живо воспринимает совершающееся на сцене и принимает деятельное участие в происходящем на сцене.
Дружный хохот покрывает всякую удачную реплику, комичный жест.
Артистов вызывают много и заставляют биссировать.
Это — единственное развлечение тюрьмы, к которому тщательно готовятся, которого с нетерпением ждут.
Директор Манару очень заботится о театре, посвящает ему много внимания и дает, даже личные средства.
«Сезон», обыкновенно, начинается 15 октября, но в нынешнем году запоздал на 15 дней.

Когда я закончил осмотр театра — было уже поздно идти на прогулку — пришлось вернуться в коридор и там в разговорах с надзирателем и соседями по камере — коротать время.
— К—ский на свидание!.. выкрикивает зычный голос.
— К—ский la vorbitor! — повторяют за ним коридорщики.
Выхожу, вновь пересекаю двор, по которому взад и вперед снуют группы арестованных, гуляющих после обеда и иду в «ганг».
Разговор происходит через решетку, в присутствии надзирателя, чувствуешь себя зверем в клетке.
Несколько отрывистых фраз, передаю, что нужно прислать из дому и ухожу: тяжело самому и еще тяжелее близкому, кто видит тебя в клетке.
Вот прозвонили ужин... прошла поверка, заперли камеры на ночь... Второй день лишения свободы окончился.

Н. К—СКИЙ.