Тюремный замок
Модератор: rimty
Re: Тюремный замок
Уже известный нам снимок в чуть лучшем качестве:
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Тюремный замок
Утро, 30 октября 1927 г.
В нашей тюрьме.
— Sunteți arestați! — таким возгласом остановил меня комиссар на Александровской, около 8 часов вечера. Приятный возглас сопровождался демонстрированием соответствующего мандата. На мое возражение, что в это время в тюрьму никого не принимают, и просьбу отсрочить исполнение мандата до утра — последовал категорический отказ.
В сопровождении агента отправился в полицию. Маленькая, серая, далеко не первой чистоты дежурная комната. Конторка, стол, 2 стула, простая постель и телефон — вот и вся обстановка. В этой комнате, не сомкнув глаз всю ночь, то сидя, то шагая из угла в угол — провожу первую ночь лишения свободы. В девять часов утра, в сопровождении агента отправляюсь в «кичу».
Вот площадь и высящийся посреди нее мрачный генуэзский замок, окруженный высокой стеной. Вот низкие строения, напоминающие особняки 17 века, с решетками в окнах, справа и слева вплотную подходящие к воротам — это квартиры директора и служащих.
Агент стучит в окошко ворот, краткие переговоры с привратником, звякают ключи, лязгает замок, скрипит тяжелый засов — открываются тяжелые железные ворота — грань между двумя мирами, столь близкими, отделенными друг от друга всего лишь одною высокой стеной, толщиною в аршин, и в то же время столь бесконечно далекими.
Входим... тяжелая дверь захлопнулась, грань перейдена... тридцать дней вычеркнуто из жизни! Низкая дверь, небольшая передняя, как в средневековых корчмах, — дальше большая комната, со сводами, с окнами, забранными решетками, комната неровная, с закоулками — типичное помещение старинной корчмы. И как-то странно видеть в этой комнате большие шкафы с делами, скромные канцелярские столы и пишущую машинку. На всем серый налет тоски и пыли.
Не спеша исполняются необходимые формальности, личность обращается в номер, гражданин — в приговоренного, отбывающего наказание.
В ГАНГЕ.
Также равнодушно предлагают перейти в «ганг» — помещение между решетчатыми и массивными воротами главного корпуса. Неизбежный обыск с изъятием малейшей бумажонки, обрывков старых газет, карандаша и ожидание — куда поместят. Все арестованные должны, по закону, две недели содержаться в «карантине», есть «карантин» в корпусе — этот хуже, и «карантин» в госпитале — немного лучше.
Минуты, часы проходят в томительном ожидании, жизнь тюрьмы идет своим размеренным темпом. Сижу на скамейке, задумавшись; в «ганг» входит высокий, худой человек в костюме, представляющем собою курьезную смесь военного со штатским.
— Bonjour monsieur! comment ca va? — обращается фигура ко мне.
Разговорились. Бывший локотенант, хорошей фамилии, осужден на 5 лет за оскорбление действием начальника.
Появляется прим-гардиан (старший надзиратель), смотрит во все углы и резко обращается к моему собеседнику: «нечего разговаривать, уходите!» Видно ко мне, как к журналисту, применен режим строгой изоляции.
В «ганг» входят чередой повара, неся на палках ушаты с борщом. «Запах кислый, неаппетитный». Звонит звонок на обед — полдень... А я все сижу и сижу — не зная, куда меня поместят... Меня берут на «выдержку», журналисту подчеркивают значение и смысл ареста.
Наконец около 3 часов дня прим-гардиан приглашает следовать за ним в корпус — режим значит, применяется во всей строгости и полноте.
В КОРПУСЕ.
Квадратный двор, вымощенный большими гранитными плитами, без тени зелени, окруженный со всех сторон массивными, высокими стенами, прорезанными небольшими, узкими окнами, с массивными железными решетками. По двору взад и вперед снуют люди с бледно-серыми, мрачными лицами, снуют так, как дикие звери в клетках. Новое лицо на минуту останавливает на себе их внимание, и затем мрачная прогулка продолжается.
Поднимаемся по каменной, потертой лестнице в коридор. На дверях еще видна надпись — «бродяжнический». В коридоре воздух спертый, резкий запах аммиака бьет в нос — сказываются плоды экономии на воде (водопроводом не пользуются и воду таскают вручную из колодца).
Открывается дверь камеры № 3 — это моя тюремная квартира. Небольшая, узкая, высокая комната, с очень высоко расположенным окном, из которого виден только краешек неба, стены беленые, не первой свежести, пыль на окне, печке, на столике и скамеечке из бруска на четырех ножках — нечто вроде примитивного стула, в стенном углублении полочка с 4 отделениями, в стены вделаны остовы бывших коек, теперь ободранных, сиротливых. Грустная, удручающая обстановка.
Прозвонили ужин. Прошла инспекция. Наконец поверка и закрытие. В камеру внесли рогожку и шерстяное одеяло. Это постель заключенного. Хорошо, если эту постель устраивают на деревянном полу, но в большей части корпуса — пол цементный и эти постели обеспечивают ревматизм, простуду, туберкулез и прочие прелести.
Начальник тюрьмы, стесненный в средствах мизерными ассигнованиями, ходатайствовал об отпуске необходимого кредита для восстановления коек — ему было отказано на том основании, что тюрьма не отель, а спать можно и на полу.
Утомленный бессонной ночью и переживаниями дня, с помощью вещей, присланных из дому устраиваю импровизированную постель и забываюсь тяжелым, прерывистым сном.
Просыпаюсь, как обожженный — руки горят, вскакиваю и при свете тускло мерцающей электрической лампочки вижу незабываемое — единственное в своем роде зрелище! По стенам, потолку, полу, кроме сороконожек, тараканов и пауков ползут во всех направлениях и рассыпаются батальоны и полки клопов. Как маком усеяны стены хитрыми насекомыми, почуявшими запах живого тела, спешащими на пир.
Все перетряхиваю, очищаю, бью, веду самую беспощадную войну — пока освобождаюсь от врагов. Затем организую войну по всему фронту. О сне не может быть и речи, количество врагов столь велико, что, покуда успеешь обойти комнату, истребляя их, в месте отправления скопляется новая туча. Белая стена покрывается буро-красным трафаретом, который с каждым часом делается все гуще и колоритнее.
К утру из отверстия около печки появляется семейство мышей, которые, резвясь, быстро шмыгают по камере — весело!..
— Drepti, măi, turcule, măi, ia fesu jos!.. раздается среди ночи мощный, дикий крик. Это кричит сумасшедший, или, как говорят доктора, симулянт Ривин Ройтман. Кричит он протяжно, жутко, как затравленный зверь, кричит днем и ночью, и дикий крик его до сих пор звучит в ушах.
— Stai!.. Слышны мерные шаги по плитам двора.
— Stai!.. шаги приближаются.
Stai! trag focul!.. шагов не слышно, раздаются тихие возгласы.
Cine?.. Nu recunosc?.. затем еще несколько восклицаний — шаги удаляются — прошла проверка караулов.
Ночная мгла слабеет, вдали слышно пение петухов, близится рассвет.
Н. К—ский.
В нашей тюрьме.
— Sunteți arestați! — таким возгласом остановил меня комиссар на Александровской, около 8 часов вечера. Приятный возглас сопровождался демонстрированием соответствующего мандата. На мое возражение, что в это время в тюрьму никого не принимают, и просьбу отсрочить исполнение мандата до утра — последовал категорический отказ.
В сопровождении агента отправился в полицию. Маленькая, серая, далеко не первой чистоты дежурная комната. Конторка, стол, 2 стула, простая постель и телефон — вот и вся обстановка. В этой комнате, не сомкнув глаз всю ночь, то сидя, то шагая из угла в угол — провожу первую ночь лишения свободы. В девять часов утра, в сопровождении агента отправляюсь в «кичу».
Вот площадь и высящийся посреди нее мрачный генуэзский замок, окруженный высокой стеной. Вот низкие строения, напоминающие особняки 17 века, с решетками в окнах, справа и слева вплотную подходящие к воротам — это квартиры директора и служащих.
Агент стучит в окошко ворот, краткие переговоры с привратником, звякают ключи, лязгает замок, скрипит тяжелый засов — открываются тяжелые железные ворота — грань между двумя мирами, столь близкими, отделенными друг от друга всего лишь одною высокой стеной, толщиною в аршин, и в то же время столь бесконечно далекими.
Входим... тяжелая дверь захлопнулась, грань перейдена... тридцать дней вычеркнуто из жизни! Низкая дверь, небольшая передняя, как в средневековых корчмах, — дальше большая комната, со сводами, с окнами, забранными решетками, комната неровная, с закоулками — типичное помещение старинной корчмы. И как-то странно видеть в этой комнате большие шкафы с делами, скромные канцелярские столы и пишущую машинку. На всем серый налет тоски и пыли.
Не спеша исполняются необходимые формальности, личность обращается в номер, гражданин — в приговоренного, отбывающего наказание.
В ГАНГЕ.
Также равнодушно предлагают перейти в «ганг» — помещение между решетчатыми и массивными воротами главного корпуса. Неизбежный обыск с изъятием малейшей бумажонки, обрывков старых газет, карандаша и ожидание — куда поместят. Все арестованные должны, по закону, две недели содержаться в «карантине», есть «карантин» в корпусе — этот хуже, и «карантин» в госпитале — немного лучше.
Минуты, часы проходят в томительном ожидании, жизнь тюрьмы идет своим размеренным темпом. Сижу на скамейке, задумавшись; в «ганг» входит высокий, худой человек в костюме, представляющем собою курьезную смесь военного со штатским.
— Bonjour monsieur! comment ca va? — обращается фигура ко мне.
Разговорились. Бывший локотенант, хорошей фамилии, осужден на 5 лет за оскорбление действием начальника.
Появляется прим-гардиан (старший надзиратель), смотрит во все углы и резко обращается к моему собеседнику: «нечего разговаривать, уходите!» Видно ко мне, как к журналисту, применен режим строгой изоляции.
В «ганг» входят чередой повара, неся на палках ушаты с борщом. «Запах кислый, неаппетитный». Звонит звонок на обед — полдень... А я все сижу и сижу — не зная, куда меня поместят... Меня берут на «выдержку», журналисту подчеркивают значение и смысл ареста.
Наконец около 3 часов дня прим-гардиан приглашает следовать за ним в корпус — режим значит, применяется во всей строгости и полноте.
В КОРПУСЕ.
Квадратный двор, вымощенный большими гранитными плитами, без тени зелени, окруженный со всех сторон массивными, высокими стенами, прорезанными небольшими, узкими окнами, с массивными железными решетками. По двору взад и вперед снуют люди с бледно-серыми, мрачными лицами, снуют так, как дикие звери в клетках. Новое лицо на минуту останавливает на себе их внимание, и затем мрачная прогулка продолжается.
Поднимаемся по каменной, потертой лестнице в коридор. На дверях еще видна надпись — «бродяжнический». В коридоре воздух спертый, резкий запах аммиака бьет в нос — сказываются плоды экономии на воде (водопроводом не пользуются и воду таскают вручную из колодца).
Открывается дверь камеры № 3 — это моя тюремная квартира. Небольшая, узкая, высокая комната, с очень высоко расположенным окном, из которого виден только краешек неба, стены беленые, не первой свежести, пыль на окне, печке, на столике и скамеечке из бруска на четырех ножках — нечто вроде примитивного стула, в стенном углублении полочка с 4 отделениями, в стены вделаны остовы бывших коек, теперь ободранных, сиротливых. Грустная, удручающая обстановка.
Прозвонили ужин. Прошла инспекция. Наконец поверка и закрытие. В камеру внесли рогожку и шерстяное одеяло. Это постель заключенного. Хорошо, если эту постель устраивают на деревянном полу, но в большей части корпуса — пол цементный и эти постели обеспечивают ревматизм, простуду, туберкулез и прочие прелести.
Начальник тюрьмы, стесненный в средствах мизерными ассигнованиями, ходатайствовал об отпуске необходимого кредита для восстановления коек — ему было отказано на том основании, что тюрьма не отель, а спать можно и на полу.
Утомленный бессонной ночью и переживаниями дня, с помощью вещей, присланных из дому устраиваю импровизированную постель и забываюсь тяжелым, прерывистым сном.
Просыпаюсь, как обожженный — руки горят, вскакиваю и при свете тускло мерцающей электрической лампочки вижу незабываемое — единственное в своем роде зрелище! По стенам, потолку, полу, кроме сороконожек, тараканов и пауков ползут во всех направлениях и рассыпаются батальоны и полки клопов. Как маком усеяны стены хитрыми насекомыми, почуявшими запах живого тела, спешащими на пир.
Все перетряхиваю, очищаю, бью, веду самую беспощадную войну — пока освобождаюсь от врагов. Затем организую войну по всему фронту. О сне не может быть и речи, количество врагов столь велико, что, покуда успеешь обойти комнату, истребляя их, в месте отправления скопляется новая туча. Белая стена покрывается буро-красным трафаретом, который с каждым часом делается все гуще и колоритнее.
К утру из отверстия около печки появляется семейство мышей, которые, резвясь, быстро шмыгают по камере — весело!..
— Drepti, măi, turcule, măi, ia fesu jos!.. раздается среди ночи мощный, дикий крик. Это кричит сумасшедший, или, как говорят доктора, симулянт Ривин Ройтман. Кричит он протяжно, жутко, как затравленный зверь, кричит днем и ночью, и дикий крик его до сих пор звучит в ушах.
— Stai!.. Слышны мерные шаги по плитам двора.
— Stai!.. шаги приближаются.
Stai! trag focul!.. шагов не слышно, раздаются тихие возгласы.
Cine?.. Nu recunosc?.. затем еще несколько восклицаний — шаги удаляются — прошла проверка караулов.
Ночная мгла слабеет, вдали слышно пение петухов, близится рассвет.
Н. К—ский.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Тюремный замок
Утро, 7 ноября 1927, нр. 16
В нашей тюрьме.
Чуть видный в окне краешек неба — понемногу светлеет, облака окрашиваются в фиолетовый, розовый цвет, несколько ярких лучей золотом озаряют крышу, затем целые снопы света заливают западную башню, верхняя половина которой видна из моего окна.
В корпусе начинается движение, слышен гул голосов, шаги по двору и коридорам учащаются — уже выпущены «плантоны» — арестанты, исполняющие хозяйственные работы, служащие на посылках, звякают замки, скрипят засовы — день вступает в свои права.
— Buna ziua domnu ziarist — так приветствует меня, открыв камеру, добродушный, симпатичный надзиратель Роля, человек, своей сердечностью и абсолютным отсутствием мелочности скрасивший немногие дни моего пребывания в камере № 3.
Войдя в камеру и взглянув на стены — Роля пришел в ужас и немедленно доложил прим-гардиану, что в такой обстановке арестованного держать нельзя.
Плантоны — убрали рогожки, вынесли во двор и там вытрясли, после чего с ужасом рассказывали о пригоршнях клопов, сыпавшихся из рогожек.
У кого есть капля воображения — тот представит себе мое настроение и чувства, которые обуревали меня по отношению к тем, кому я был обязан этой прелестью.
Пришел прим-гардиан и не нашел ничего лучше, как обратиться ко мне с претензией — почему, мол, я измазал всю стену.
— Плантоны немедленно стеклом счистите все пятна!
— Напрасный труд, господин прим-гардиан! Не пятна нужно счистить, а очистить камеру от насекомых. Пока меня не переведут в чистую камеру, или не очистят и не продезинфицируют эту — я не позволю стирать следы своей ночной войны.
Прим-гардиан побежал к директору и вернулся с сообщением, что в виду воскресенья доктора нет и меня не могут перевести в госпиталь, но камера будет вычищена.
Действительно — отбили штукатурку, выжгли миллионы насекомых из их гнезд, продезинфицировали, выбелили заново: полы, печь, окно, столик, полку вымыли керосином, — камера приняла иной вид.
Пока производился ремонт — я отправился в тюремную церковь. Маленькое скромное помещение часовни старинного замка, почерневшие лики святых, сурово глядящие со стен и иконостаса, несколько теплящихся лампад, да десяток другой мерцающих свечей придают мистический колорит обстановке.
Церковь полна серыми, молчаливыми фигурами — отверженные пришли отвести свою душу и пред престолом Всевышнего сложить свои горести и тяжкий душевный гнет.
Священник Попович — служит искренно, проникновенно и проповедует простым, понятным массам языком, внушая этим в подавляющем большинстве душевнобольным людям любовь к труду и бессмысленность погони за легким заработком путем преступлений.
Хор очень недурен, служба благолепная, и из церкви выходишь успокоенный и примиренный. Свое впечатление я проверил у других заключенных — оно вполне совпадает с общим настроением: в церковь арестованные ходят охотно, хор занимаются и поют с удовольствием, священника уважают и любят.
На прогулке в корпусе.
По каменным плитам квадратного внутреннего двора корпуса, в разных направлениях, то группками, то в одиночку — снуют заключенные. Какая причудливая смесь лиц, одежд и манер!
Некоторые щеголяют в новых казенных костюмах — «тюремных фраках», как их шутя называют, другие в причудливых полувоенных, полуштатских костюмах, некоторые в лохмотьях и босиком, но все усиленно курят и еще сильнее бранятся.
Брань висит в воздухе, ею обильно уснащается и пересыпается речь, брань на румынском, русском и еврейском языках.
Подавляющее большинство лиц носят явные следы дегенерации: бычьи лбы, воловьи шеи, необычайно развитые челюсти, чрезмерно торчащие уши, бегающие, нервно подергивающиеся глаза — это особые приметы почти всех тюремных обитателей. Есть не мало лиц с тупым, но необычайно злым, зверским выражением, есть типы прямо жуткие, которые ночью, явившись к робкому человеку одним своим видом наведут панику, а чего доброго и вызовут разрыв сердца.
Пороки и преступления на большинство наложили свою печать и будучи физически здоровыми и крепкими, порою даже удивительно мощными — нравственно это люди опустошенные. Кроме роковой наследственности — около половины населения тюрьмы дети и внуки преступников — алкоголь, сифилис, туберкулез — тоже делают свое дело.
«Тюремные завсегдатаи» — профессиональные преступники-рецидивисты необычайно развращены и крайне циничны.
— 6–10 лет в тюрьме, два-три месяца на воле, — надо же погулять, — так объяснил мне дикую жажду пьянства и разврата один из «казаков» тюрьмы.
Лишенные годами общения с женщинами, рецидивисты сплошь гомосексуалисты, и порок этот в тюрьме самое обычное явление. Если в корпус попадает молодой, упитанный новичок — он обязательно в буквальном смысле слова пропадет.
Раньше, до вступления в должность нынешнего директора Монару, образцового служжиста, знающего свое дело, малолетние содержались в корпусе со взрослыми. Все они испорчены. Доктор и фельдшер рассказывали мне, что в госпиталь являлись мальчишки в таком состоянии, что было страшно на них смотреть. Их лечили вливаниями, их приводили в порядок, но нравственно они были искалечены на всю жизнь. По окончании курса лечения они возвращались в корпус и становились продажными «девочками» тюрьмы, за порцию хлеба или мамалыги, за старые штаны, либо ботинки — отдававшиеся в распоряжение развращенных сатиров, профессиональных преступников-рецидивистов.
Нынешний директор отделил часть просторного помещения госпиталя под «карантин», а часть карантина отвел для содержания малолетних, изолировав их, таким образом, от растлевающего влияния тюремного «казачества». С момента этой реформы случаи развращения и заражения малолетних прекратились, хотя конечно, порок гомосексуализма в тюрьме не перевелся и не переведется никогда, ибо страсти человеческие, не находя удовлетворения естественного, обращаются к противоестественному.
На прогулке я вновь встретил вчерашнего знакомого, локотенента, человек производит странное впечатление изъеденного молью.
— Он вежливо поздоровался со мною и прошел в ворота — Вы знаете, кто это и за что сидит? — Спросил меня гулявший со мною «казак».
— Это локотенент М—ску.
— Что локотенент — это верно, но сидит за то, что солдат заставлял быть «девочками», здесь ему «лафа» — таких «девочек» хоть отбавляй.
Н. К—ский.
В нашей тюрьме.
Чуть видный в окне краешек неба — понемногу светлеет, облака окрашиваются в фиолетовый, розовый цвет, несколько ярких лучей золотом озаряют крышу, затем целые снопы света заливают западную башню, верхняя половина которой видна из моего окна.
В корпусе начинается движение, слышен гул голосов, шаги по двору и коридорам учащаются — уже выпущены «плантоны» — арестанты, исполняющие хозяйственные работы, служащие на посылках, звякают замки, скрипят засовы — день вступает в свои права.
— Buna ziua domnu ziarist — так приветствует меня, открыв камеру, добродушный, симпатичный надзиратель Роля, человек, своей сердечностью и абсолютным отсутствием мелочности скрасивший немногие дни моего пребывания в камере № 3.
Войдя в камеру и взглянув на стены — Роля пришел в ужас и немедленно доложил прим-гардиану, что в такой обстановке арестованного держать нельзя.
Плантоны — убрали рогожки, вынесли во двор и там вытрясли, после чего с ужасом рассказывали о пригоршнях клопов, сыпавшихся из рогожек.
У кого есть капля воображения — тот представит себе мое настроение и чувства, которые обуревали меня по отношению к тем, кому я был обязан этой прелестью.
Пришел прим-гардиан и не нашел ничего лучше, как обратиться ко мне с претензией — почему, мол, я измазал всю стену.
— Плантоны немедленно стеклом счистите все пятна!
— Напрасный труд, господин прим-гардиан! Не пятна нужно счистить, а очистить камеру от насекомых. Пока меня не переведут в чистую камеру, или не очистят и не продезинфицируют эту — я не позволю стирать следы своей ночной войны.
Прим-гардиан побежал к директору и вернулся с сообщением, что в виду воскресенья доктора нет и меня не могут перевести в госпиталь, но камера будет вычищена.
Действительно — отбили штукатурку, выжгли миллионы насекомых из их гнезд, продезинфицировали, выбелили заново: полы, печь, окно, столик, полку вымыли керосином, — камера приняла иной вид.
Пока производился ремонт — я отправился в тюремную церковь. Маленькое скромное помещение часовни старинного замка, почерневшие лики святых, сурово глядящие со стен и иконостаса, несколько теплящихся лампад, да десяток другой мерцающих свечей придают мистический колорит обстановке.
Церковь полна серыми, молчаливыми фигурами — отверженные пришли отвести свою душу и пред престолом Всевышнего сложить свои горести и тяжкий душевный гнет.
Священник Попович — служит искренно, проникновенно и проповедует простым, понятным массам языком, внушая этим в подавляющем большинстве душевнобольным людям любовь к труду и бессмысленность погони за легким заработком путем преступлений.
Хор очень недурен, служба благолепная, и из церкви выходишь успокоенный и примиренный. Свое впечатление я проверил у других заключенных — оно вполне совпадает с общим настроением: в церковь арестованные ходят охотно, хор занимаются и поют с удовольствием, священника уважают и любят.
На прогулке в корпусе.
По каменным плитам квадратного внутреннего двора корпуса, в разных направлениях, то группками, то в одиночку — снуют заключенные. Какая причудливая смесь лиц, одежд и манер!
Некоторые щеголяют в новых казенных костюмах — «тюремных фраках», как их шутя называют, другие в причудливых полувоенных, полуштатских костюмах, некоторые в лохмотьях и босиком, но все усиленно курят и еще сильнее бранятся.
Брань висит в воздухе, ею обильно уснащается и пересыпается речь, брань на румынском, русском и еврейском языках.
Подавляющее большинство лиц носят явные следы дегенерации: бычьи лбы, воловьи шеи, необычайно развитые челюсти, чрезмерно торчащие уши, бегающие, нервно подергивающиеся глаза — это особые приметы почти всех тюремных обитателей. Есть не мало лиц с тупым, но необычайно злым, зверским выражением, есть типы прямо жуткие, которые ночью, явившись к робкому человеку одним своим видом наведут панику, а чего доброго и вызовут разрыв сердца.
Пороки и преступления на большинство наложили свою печать и будучи физически здоровыми и крепкими, порою даже удивительно мощными — нравственно это люди опустошенные. Кроме роковой наследственности — около половины населения тюрьмы дети и внуки преступников — алкоголь, сифилис, туберкулез — тоже делают свое дело.
«Тюремные завсегдатаи» — профессиональные преступники-рецидивисты необычайно развращены и крайне циничны.
— 6–10 лет в тюрьме, два-три месяца на воле, — надо же погулять, — так объяснил мне дикую жажду пьянства и разврата один из «казаков» тюрьмы.
Лишенные годами общения с женщинами, рецидивисты сплошь гомосексуалисты, и порок этот в тюрьме самое обычное явление. Если в корпус попадает молодой, упитанный новичок — он обязательно в буквальном смысле слова пропадет.
Раньше, до вступления в должность нынешнего директора Монару, образцового служжиста, знающего свое дело, малолетние содержались в корпусе со взрослыми. Все они испорчены. Доктор и фельдшер рассказывали мне, что в госпиталь являлись мальчишки в таком состоянии, что было страшно на них смотреть. Их лечили вливаниями, их приводили в порядок, но нравственно они были искалечены на всю жизнь. По окончании курса лечения они возвращались в корпус и становились продажными «девочками» тюрьмы, за порцию хлеба или мамалыги, за старые штаны, либо ботинки — отдававшиеся в распоряжение развращенных сатиров, профессиональных преступников-рецидивистов.
Нынешний директор отделил часть просторного помещения госпиталя под «карантин», а часть карантина отвел для содержания малолетних, изолировав их, таким образом, от растлевающего влияния тюремного «казачества». С момента этой реформы случаи развращения и заражения малолетних прекратились, хотя конечно, порок гомосексуализма в тюрьме не перевелся и не переведется никогда, ибо страсти человеческие, не находя удовлетворения естественного, обращаются к противоестественному.
На прогулке я вновь встретил вчерашнего знакомого, локотенента, человек производит странное впечатление изъеденного молью.
— Он вежливо поздоровался со мною и прошел в ворота — Вы знаете, кто это и за что сидит? — Спросил меня гулявший со мною «казак».
— Это локотенент М—ску.
— Что локотенент — это верно, но сидит за то, что солдат заставлял быть «девочками», здесь ему «лафа» — таких «девочек» хоть отбавляй.
Н. К—ский.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Тюремный замок
Утро, 15 ноября 1927, нр. 24
В нашей тюрьме
Со мною гулял старик Брандебура, отец того Брандебуры, который с Романовичем и Звягиным так ужасно прославились, зверски убив супругов Рош на каля Дудешть в Бухаресте.
— Плохие времена теперь, вздыхает старый взломщик, знаток множества тюрем в России и Румынии.
Мелкий, сволочной народ пошел, можно сказать, не народ, а «плева».
На «работу» идет — норовит своего же обставить, в тюрьму попадет — «шлюхой» делается, выслуживается, на своего же брата-преступника клепает — одно слово паршивый народ. Раньше, бывало, знал: идешь на работу — берегись «ментов», а теперь, того и гляди свой же друг — товарищ — «засыпал». Слова прежнего, арестантского нет, всякий норовит обмануть, засыпать товарища, лишь бы самому устроиться, и товарищеский суд уже не тот, и строгости не те.
Есть, правда, кто еще соблюдает обычай, держится за порядок — но таких немного, больше паршивцев.
Раньше, бывало, если преступник давал арестантское слово — могли на него надеяться как на каменную гору — только смерть освобождала от исполнения обещания.
Теперь и слово — не слово — надежный народ! — заключил старый взломщик, сердито сплюнув на сторону.
— Ну а как жилось вам в тюрьме? Теперь есть разница, тогда построже было, не бьют и теперь, но держали построже: карцера сыпались как из мешка, в «секреты» сажали, в «сучий куток», теперь в тюрьме свободнее.
Правда, насчет удобств было много лучше; каждому полагалась койка, соломенный матрац, подушка, белье, казенная одежда, мыло, баня каждую неделю, теперь коек, матрацов и подушек нет — валяемся на рогожках, на полу, одеяла износились, где цементный пол — так и живет насквозь — ревматизм, обезпечен.
Когда нынешний директор вступил — было пусто — хоть шаром кати, свободно было очень — это верно. Мы и пили, и в карты играли, кто деньги имел — даже на волю отлучался, но в корпусе было пусто.
Окна побиты, кое-как заделанные, дров нет, холодно, грязно, насекомых столько, что прямо сыпалось.
То, что вы видели сейчас — пустяки сравнительно с тем, что было.
В госпитале хирургические инструменты, операционный стол, белье, — все попропали.
Холод стоял такой, что трубы водопровода полопались, и все ванны, кроме одной, попортились.
В аптеке ничего не было.
Мы, однако, не жаловались — было свободно.
Нынешний директор — сразу взял вожжи в руки.
При нем вернулся старый режим.
Сразу он взялся за всех очень строго — потом полегчало.
Хороший он человек, строгий, но справедливый, арестанта не обижает: что полагается по закону — все предоставляет, но все, что другие попортили — быстро исправить не может: средств не хватает, и туго дают.
Мастерские, какие были, с оборудованием — все исчезло.
Теперь их опять устраивают, понемногу — бедность большая и на материал, и на инструменты.
Опять же насчет пищи. Арестантский паек был почти что солдатский; два с половиной фунта хлеба, борщ с мясом на обед, каша с салом на ужин, всех заставляли работать, и все на пользу шло — здорово работали, но и кушали здорово. Теперь тем, которые не работают, еще кое-как хватает, а рабочему человеку, без поддержки со стороны, никак невозможно.
Четыре раза в неделю мамалыга (1500 грамм на человека) и 3 раза хлеб (650 гр. на человека), два раза (по воскресеньям и четвергам) борщ с мясом, а в остальные дни постный на обед и бульон с фасолью и картофелем на ужин — вот и все питание.
Кому приносят из дому, или кто имеет возможность купить, что ему нужно в кантине — тому ничего, а у кого на воле близких нет и денег тоже нет — тому плохо.
Приходится просить порции, выменивать их, работать лишнее, воровать у тех, кто больше имеет.
Опять же насчет чистоты и ремонта — очень трудно. Всю тюрьму чистили, мыли, скребли, белили постоянно.
Полы воском натирали.
Какой нужно было ремонт — покупали материалы — арестанты все делали: мастеровых среди них много.
Потом все запустили, теперь опять приводят в порядок, да денег нет и туго отпускают: одно починят, другое портится, а починить нужно все.
Если бы все мастерские работали, и нам было бы лучше, и казне польза, так закончил беседу со мною старик Брандебура, всю жизнь свою проведший между долгими годами тюрьмы и месяцами свободы.
БИБЛИОТЕКА И ТЕАТР.
Два года тому назад — тюрьма представляла собою мерзость запустения: все, что было — исчезло, износилось, а нового ничего не было сделано. Была тюремная библиотека — она куда-то исчезла, никто не знает, куда именно, нынешний директор решил ее воссоздать.
Средств вообще не хватает, на библиотеку специальных ассигнований не имеется — пришлось обратиться с призывом к добрым людям.
Немногие откликнулись и прислали книги — исторические, беллетристические, учебники, но нужно еще очень много, особенная нужда в словарях, учебниках, изящной литературы и научных изданиях, ибо нередко попадают в заключение люди, которые очень серьезно занимаются науками, желают изучать языки и не имеют под руками необходимых пособий.
Библиотекой заведует локотенант М-ску, и она содержится в образцовом порядке.
Он же был моим гидом в театр, где он режиссер, суфлер, артист — вообще мастер на все руки.
Большая, светлая верхняя камера северной башни — обращена в театр.
Сцена достаточно поместительная, значительно лучше, чем во многих театрах миниатюр, декорации очень приличны, занавес темный, раздвижной, оборудование рампы сделано электротехниками из арестованных, — все декорации написаны художниками Гуком и Мацишиным, содержавшимися за шпионаж, ими же расписаны колонны и фронтон сцены и стены зрительного зала.
Есть несколько пейзажей, сделанных клеевыми красками очень удачно, отлично сделана Гуком карта Румынии.
Ставятся комедии и мелодрамы лучших румынских писателей и дивертисмент.
Драмы не ставятся, ибо у тюремных обитателей не имеют никакого успеха.
После комедии — дивертисмент — пение, музыка, танцы.
Особенным успехом пользуются певцы, танцоры и рассказчики.
Публика необычайно живо воспринимает совершающееся на сцене и принимает деятельное участие в происходящем на сцене.
Дружный хохот покрывает всякую удачную реплику, комичный жест.
Артистов вызывают много и заставляют биссировать.
Это — единственное развлечение тюрьмы, к которому тщательно готовятся, которого с нетерпением ждут.
Директор Манару очень заботится о театре, посвящает ему много внимания и дает, даже личные средства.
«Сезон», обыкновенно, начинается 15 октября, но в нынешнем году запоздал на 15 дней.
Когда я закончил осмотр театра — было уже поздно идти на прогулку — пришлось вернуться в коридор и там в разговорах с надзирателем и соседями по камере — коротать время.
— К—ский на свидание!.. выкрикивает зычный голос.
— К—ский la vorbitor! — повторяют за ним коридорщики.
Выхожу, вновь пересекаю двор, по которому взад и вперед снуют группы арестованных, гуляющих после обеда и иду в «ганг».
Разговор происходит через решетку, в присутствии надзирателя, чувствуешь себя зверем в клетке.
Несколько отрывистых фраз, передаю, что нужно прислать из дому и ухожу: тяжело самому и еще тяжелее близкому, кто видит тебя в клетке.
Вот прозвонили ужин... прошла поверка, заперли камеры на ночь... Второй день лишения свободы окончился.
Н. К—СКИЙ.
В нашей тюрьме
Со мною гулял старик Брандебура, отец того Брандебуры, который с Романовичем и Звягиным так ужасно прославились, зверски убив супругов Рош на каля Дудешть в Бухаресте.
— Плохие времена теперь, вздыхает старый взломщик, знаток множества тюрем в России и Румынии.
Мелкий, сволочной народ пошел, можно сказать, не народ, а «плева».
На «работу» идет — норовит своего же обставить, в тюрьму попадет — «шлюхой» делается, выслуживается, на своего же брата-преступника клепает — одно слово паршивый народ. Раньше, бывало, знал: идешь на работу — берегись «ментов», а теперь, того и гляди свой же друг — товарищ — «засыпал». Слова прежнего, арестантского нет, всякий норовит обмануть, засыпать товарища, лишь бы самому устроиться, и товарищеский суд уже не тот, и строгости не те.
Есть, правда, кто еще соблюдает обычай, держится за порядок — но таких немного, больше паршивцев.
Раньше, бывало, если преступник давал арестантское слово — могли на него надеяться как на каменную гору — только смерть освобождала от исполнения обещания.
Теперь и слово — не слово — надежный народ! — заключил старый взломщик, сердито сплюнув на сторону.
— Ну а как жилось вам в тюрьме? Теперь есть разница, тогда построже было, не бьют и теперь, но держали построже: карцера сыпались как из мешка, в «секреты» сажали, в «сучий куток», теперь в тюрьме свободнее.
Правда, насчет удобств было много лучше; каждому полагалась койка, соломенный матрац, подушка, белье, казенная одежда, мыло, баня каждую неделю, теперь коек, матрацов и подушек нет — валяемся на рогожках, на полу, одеяла износились, где цементный пол — так и живет насквозь — ревматизм, обезпечен.
Когда нынешний директор вступил — было пусто — хоть шаром кати, свободно было очень — это верно. Мы и пили, и в карты играли, кто деньги имел — даже на волю отлучался, но в корпусе было пусто.
Окна побиты, кое-как заделанные, дров нет, холодно, грязно, насекомых столько, что прямо сыпалось.
То, что вы видели сейчас — пустяки сравнительно с тем, что было.
В госпитале хирургические инструменты, операционный стол, белье, — все попропали.
Холод стоял такой, что трубы водопровода полопались, и все ванны, кроме одной, попортились.
В аптеке ничего не было.
Мы, однако, не жаловались — было свободно.
Нынешний директор — сразу взял вожжи в руки.
При нем вернулся старый режим.
Сразу он взялся за всех очень строго — потом полегчало.
Хороший он человек, строгий, но справедливый, арестанта не обижает: что полагается по закону — все предоставляет, но все, что другие попортили — быстро исправить не может: средств не хватает, и туго дают.
Мастерские, какие были, с оборудованием — все исчезло.
Теперь их опять устраивают, понемногу — бедность большая и на материал, и на инструменты.
Опять же насчет пищи. Арестантский паек был почти что солдатский; два с половиной фунта хлеба, борщ с мясом на обед, каша с салом на ужин, всех заставляли работать, и все на пользу шло — здорово работали, но и кушали здорово. Теперь тем, которые не работают, еще кое-как хватает, а рабочему человеку, без поддержки со стороны, никак невозможно.
Четыре раза в неделю мамалыга (1500 грамм на человека) и 3 раза хлеб (650 гр. на человека), два раза (по воскресеньям и четвергам) борщ с мясом, а в остальные дни постный на обед и бульон с фасолью и картофелем на ужин — вот и все питание.
Кому приносят из дому, или кто имеет возможность купить, что ему нужно в кантине — тому ничего, а у кого на воле близких нет и денег тоже нет — тому плохо.
Приходится просить порции, выменивать их, работать лишнее, воровать у тех, кто больше имеет.
Опять же насчет чистоты и ремонта — очень трудно. Всю тюрьму чистили, мыли, скребли, белили постоянно.
Полы воском натирали.
Какой нужно было ремонт — покупали материалы — арестанты все делали: мастеровых среди них много.
Потом все запустили, теперь опять приводят в порядок, да денег нет и туго отпускают: одно починят, другое портится, а починить нужно все.
Если бы все мастерские работали, и нам было бы лучше, и казне польза, так закончил беседу со мною старик Брандебура, всю жизнь свою проведший между долгими годами тюрьмы и месяцами свободы.
БИБЛИОТЕКА И ТЕАТР.
Два года тому назад — тюрьма представляла собою мерзость запустения: все, что было — исчезло, износилось, а нового ничего не было сделано. Была тюремная библиотека — она куда-то исчезла, никто не знает, куда именно, нынешний директор решил ее воссоздать.
Средств вообще не хватает, на библиотеку специальных ассигнований не имеется — пришлось обратиться с призывом к добрым людям.
Немногие откликнулись и прислали книги — исторические, беллетристические, учебники, но нужно еще очень много, особенная нужда в словарях, учебниках, изящной литературы и научных изданиях, ибо нередко попадают в заключение люди, которые очень серьезно занимаются науками, желают изучать языки и не имеют под руками необходимых пособий.
Библиотекой заведует локотенант М-ску, и она содержится в образцовом порядке.
Он же был моим гидом в театр, где он режиссер, суфлер, артист — вообще мастер на все руки.
Большая, светлая верхняя камера северной башни — обращена в театр.
Сцена достаточно поместительная, значительно лучше, чем во многих театрах миниатюр, декорации очень приличны, занавес темный, раздвижной, оборудование рампы сделано электротехниками из арестованных, — все декорации написаны художниками Гуком и Мацишиным, содержавшимися за шпионаж, ими же расписаны колонны и фронтон сцены и стены зрительного зала.
Есть несколько пейзажей, сделанных клеевыми красками очень удачно, отлично сделана Гуком карта Румынии.
Ставятся комедии и мелодрамы лучших румынских писателей и дивертисмент.
Драмы не ставятся, ибо у тюремных обитателей не имеют никакого успеха.
После комедии — дивертисмент — пение, музыка, танцы.
Особенным успехом пользуются певцы, танцоры и рассказчики.
Публика необычайно живо воспринимает совершающееся на сцене и принимает деятельное участие в происходящем на сцене.
Дружный хохот покрывает всякую удачную реплику, комичный жест.
Артистов вызывают много и заставляют биссировать.
Это — единственное развлечение тюрьмы, к которому тщательно готовятся, которого с нетерпением ждут.
Директор Манару очень заботится о театре, посвящает ему много внимания и дает, даже личные средства.
«Сезон», обыкновенно, начинается 15 октября, но в нынешнем году запоздал на 15 дней.
Когда я закончил осмотр театра — было уже поздно идти на прогулку — пришлось вернуться в коридор и там в разговорах с надзирателем и соседями по камере — коротать время.
— К—ский на свидание!.. выкрикивает зычный голос.
— К—ский la vorbitor! — повторяют за ним коридорщики.
Выхожу, вновь пересекаю двор, по которому взад и вперед снуют группы арестованных, гуляющих после обеда и иду в «ганг».
Разговор происходит через решетку, в присутствии надзирателя, чувствуешь себя зверем в клетке.
Несколько отрывистых фраз, передаю, что нужно прислать из дому и ухожу: тяжело самому и еще тяжелее близкому, кто видит тебя в клетке.
Вот прозвонили ужин... прошла поверка, заперли камеры на ночь... Второй день лишения свободы окончился.
Н. К—СКИЙ.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Тюремный замок
Утро, 5 декабря 1927 г, нр. 44
В НАШЕЙ ТЮРЬМЕ
Кончились воскресные свидания, «ворбиторы», как их называют, прозвонили ужин, прошла инспекция и поверка, прогремели засовы двери — еще один день прошел, еще на двадцать четыре часа подвинулся к могиле — концу всякого жизненного пути.
После ужина, пред поверкой, разговорился с Марьяновым — человеком не раз уже знакомившимся с нашей тюрьмой и выходившим из суда оправданным.
Любопытна история этого человека: он мастер, очень хороший слесарь, прекрасно зарабатывал, хорошо жил.
На беду ему приглянулась девушка с «Кавказа»*, он зачастил туда, не ознакомившись с обычаями магалы.
А обычай простой: — если парень из города или другой магалы сватается к девушке с «Кавказа» — он должен кавказским парням дать «выкуп», т. е. пропить с ними тысячу, другую лей.
Такой «выкуп» требовали и с Марьянова.
Так выпить, особенно в компании он всегда не прочь, но требование его возмутило, и он отказался.
— Помнишь ты нас — сказали ему «представители» кавказской молодежи на прощание.
Здоровый, ловкий парень Марьянов продолжал свои посещения.
Однажды его подкараулили и жестоко избили.
Он не унялся.
Тогда четверо «кавказцев», неравнодушных к объекту ухаживаний Марьянова, объединились в союз, чтобы извести его.
Двое из них встретились с ним, как-то, в кабачке. Пили мирно, ладно, спокойно. Вышли на улицу и здесь, из-за пустяка, затеяли драку. Сильный Марьянов отбивался успешно и одного из противников обратил в бегство.
Но другой набросился на него с ножом и нанес ему несколько ран прежде, чем Марьянову удалось вырвать у противника нож и, в ярости, полоснуть его куда попало.
Парень упал — Марьянов поспешил в больницу, там ему перевязали раны, и он отправился домой, в полной уверенности, что он оглушил своего противника.
На другой день явилась полиция и потащила раба Божья в тюрьму, за убийство.
Провалялся в предварительном** больше года и был оправдан.
Опять поступил на службу, женился, обзавелся хозяйством, но покоя не имел: товарищи убитого — поклялись отомстить и всячески преследовали Марьянова.
Подстерегли они его у кабачка, где он распивал «могарыч», при выходе оттуда и набросились на него с дубинами. Сбили с ног и давай лупить. Марьянов, зная, что его преследуют, — всегда носил с собой нож.
На земле, под градом ударов он как-то изловчился, вытянул нож и ударил им наугад.
Нападавшие убежали — остался лишь один, который тяжко стонал.
Избитого и подрезанного — увезли в больницу.
Первый поправился и попал в тюрьму, второй отправился на тот свет.
— Сколько же вы сидите в предварительном? — спросил я Марьянова.
— Тринадцать месяцев и суд еще не назначен.
— Ну и на что надеетесь?
— На что надеюсь? — если осудят — буду сидеть, оправдают — пойду работать, а покоя все-таки иметь не буду.
— Почему?
— Очень просто почему: двух из компании я отправил на тот свет, один на несколько лет попал в тюрьму, но один на свободе — он меня не оставит. Или он меня или я его, а кто-нибудь из нас будет «пришит»***.
Перед закрытием камеры Марьянов дал мне практический совет — не класть рогожи и всю постель к стене, а положить ее посреди камеры, полив вокруг пола водой. Это «волшебное кольцо» оказывается, спасает от клопов, которые не любят сырости, подползают к мокрой части пола и поворачивают обратно.
Неудобство лишь то, что приходится часто возобновлять волшебный круг.
Дневная ли чистка или рецепт Марьянова, но вторую ночь в тюрьме я спал спокойно, — насекомые меня не тревожили.
На третий день утром меня вызвали к доктору.
Старый знакомый, В. Г. Лурье, который лечил меня в тюремной больнице от ревматизма, нажитого, благодаря совету рабочих и солдатских депутатов водворивших меня в это «учреждение» как опасного политического противника.
Доктор выслушал меня, осмотрел и отправился к директору советоваться куда меня перевести.
Спустя несколько минут меня вызвали к директору.
— Что вы все выражаете недовольство, говорите будто у нас грязь, беспорядок, насекомые? — так начал беседу со мною директор.
— Все, что я говорю — это правда, но ведь я не говорю, что виновата нынешняя администрация. Наоборот, — я слышал от арестованных и вижу сам что делается много улучшений, но вы не виноваты, что не располагаете достаточными средствами. Тюрьма — не отель, здесь нельзя претендовать на люкс.
— Но деревянная койка, вместо цементного пола, соломенный матрас, вместо рогожи и отсутствие насекомых, — совсем не люкс, а минимальное условие человеческого существования. У нас едва хватает ассигнований, чтобы кормить и кое-как одевать арестованных, у нас нет денег на ремонты, а вы, интеллигентный человек и журналист, требуете коек, матрасов и т. д.
— Я ничего не требую, я говорю о том, что должно быть, что полагается по закону, чего требует здравый смысл. Для меня лично наказание в таких условиях обращается в пытку, а к пытке я не был приговорен.
— Ну, ладно, рассмеялся директор, журналиста все равно не переспоришь — я вас перевожу в первую камеру «карантина» — это лучшая камера во всей тюрьме и больнице, абсолютно чистая, в ней вы будете пользоваться максимумом допустимых в тюрьме удобств.
Я поблагодарил директора за любезность и отправился перебираться.
Случайные товарищи мои по заключению очень сердечно и тепло попрощались со мною и симпатичный надзиратель Роля тоже высказал искреннюю радость по поводу того, то «господин журналист будет жить в условиях более подходящих».
Выхожу из мрачного корпуса, иду в сопровождении «плантона», несущего вещи, мимо канцелярии, бани, художественной и корзиночной мастерской, пекарни, кухни, пересекаю небольшой огород и двор, посреди которого устроен колодец, питающий мягкой, хорошей водой всю тюрьму, огибаю современной постройки здание больницы и вхожу в крайний ее подъезд, почти упирающийся в тюремную ограду на углу Садовой и Бендерской улиц.
Когда-то здесь было отделение для хронических больных — это было в то время, когда тюремная больница была только что отстроена и блистала чистотой и благоустройством, какими могли похвастать немногие гор. больницы.
Прекрасно построенное, двухэтажное здание с массой света и воздуха, в нем четыре отделения: 1 — хирургический зал, прекрасно обставленный, рядом с ним перевязочная, затем две палаты с образцовыми койками, снабженными матрацами, подушками, постельным бельем, одеялами, халатами, туфлями; в конце коридора отличная уборная и ванная комната с колонной и эмалированной ванной.
Этот ряд комнат отделяется просторным, светлым и теплым коридором от кухни, в которой приготовлялась диетная пища, причем в меню входил бульон, яйца, молоко, затем амбулатория, кабинет для доктора, аптека и камера для прислуживающих в госпитале.
Отделение 2-е во втором этаже: по обеим сторонам коридора расположены высокие, светлые, чистые палаты, меблированные и оборудованные так же, как и палаты нижнего этажа, такая же уборная и ванная.
3 и 4 отделения — имеющие отдельные входы были устроены точно также, по тому же плану.
Бельем, койками, одеялами, халатами и медикаментами больница была снабжена в таком изобилии, что прошла война, революция и до 24 года, т. е. десять долгих лет больница жила собственными запасами, почти без ремонта и пополнения.
Постепенно все износилось, все испортилось.
Операционный стол был продан, хирургические инструменты — тоже, белье изорвалось, матрацы, одеяла, халаты, туфли постигла та же участь, многие койки требовали ремонта и, не будучи отремонтированы вовремя — совершенно портились и ломались, медикаменты иссякли. К 1924 году больница пришла в совершенное разорение.
Кухня перестала действовать, ибо диетный стол был упразднен и заменен обще тюремным, кроме хины, аспирина, йода, слабительного и порошков от кашля никогда ничего нельзя было достать и даже вата покупалась пакетами, нередко за счет больных.
В целом ряде палат были выбиты стекла и окна забиты рогожами, ветер выл и свистел в комнатах и, конечно, в такие палаты немыслимо было поместить больных.
Дров часто не было, ванная и клозет не отапливались — почему вода в трубах замерзла, а затем, при оттаивании трубы полопались и случился потоп.
Поэтому были проданы и ванны, испортились уборные — постепенно закрыли четвертое, потом третье отделения.
1 и 2 кое-как поддерживались, но и в них была грязь, насекомые, холод.
Ванна осталась только в первом отделении.
В третьем отделении был устроен склад овощей, в четвертом склад тюремных вещей.
Если бы те, кто жертвовал на постройку этой больницы, видели во что она превратилась в 1924 году — они многократно перевернулись бы в гробу.
После назначения директором тюрьмы г. Манару — началась работа по восстановлению больницы.
Недостаток средств и полный разгром в котором находилась больница, лишают возможности быстро восстановить ее и привести в порядок.
Во всяком случае по сравнению с 1924, 25 и даже 26 годом наблюдается значительный прогресс: собраны все целые койки, матрацы, одеяла, починены те, которые можно было починить, вставлены стекла в 1 и 2 отделениях, приведена в порядок ванная 1-го отделения, несколько пополнена аптека.
Пустовавший хирургический зал обращен в комнату для антропометрических измерений, 3 отд. из склада овощей обращено в «карантин», т. е. место содержания прибывающих заключенных до их перевода в корпус.
Только 4-ое отделение еще в беспорядке, и приведение его в должный вид может быть начнется лишь в наступающем году.
В 3-ем отделении, бывшем складом овощей и вновь превращенном в жилое помещение, в этом «карантинном» отделении помещается та камера № 1, в которой я провел 28 дней заключения, где столько видел и еще более — слышал.
Н. К—СКИЙ.
* Кавказ — окраина Кишинева.
** Предварительное заключение, которому подвергаются совершившие преступление во время следствия.
*** Пришить — убить.
В НАШЕЙ ТЮРЬМЕ
Кончились воскресные свидания, «ворбиторы», как их называют, прозвонили ужин, прошла инспекция и поверка, прогремели засовы двери — еще один день прошел, еще на двадцать четыре часа подвинулся к могиле — концу всякого жизненного пути.
После ужина, пред поверкой, разговорился с Марьяновым — человеком не раз уже знакомившимся с нашей тюрьмой и выходившим из суда оправданным.
Любопытна история этого человека: он мастер, очень хороший слесарь, прекрасно зарабатывал, хорошо жил.
На беду ему приглянулась девушка с «Кавказа»*, он зачастил туда, не ознакомившись с обычаями магалы.
А обычай простой: — если парень из города или другой магалы сватается к девушке с «Кавказа» — он должен кавказским парням дать «выкуп», т. е. пропить с ними тысячу, другую лей.
Такой «выкуп» требовали и с Марьянова.
Так выпить, особенно в компании он всегда не прочь, но требование его возмутило, и он отказался.
— Помнишь ты нас — сказали ему «представители» кавказской молодежи на прощание.
Здоровый, ловкий парень Марьянов продолжал свои посещения.
Однажды его подкараулили и жестоко избили.
Он не унялся.
Тогда четверо «кавказцев», неравнодушных к объекту ухаживаний Марьянова, объединились в союз, чтобы извести его.
Двое из них встретились с ним, как-то, в кабачке. Пили мирно, ладно, спокойно. Вышли на улицу и здесь, из-за пустяка, затеяли драку. Сильный Марьянов отбивался успешно и одного из противников обратил в бегство.
Но другой набросился на него с ножом и нанес ему несколько ран прежде, чем Марьянову удалось вырвать у противника нож и, в ярости, полоснуть его куда попало.
Парень упал — Марьянов поспешил в больницу, там ему перевязали раны, и он отправился домой, в полной уверенности, что он оглушил своего противника.
На другой день явилась полиция и потащила раба Божья в тюрьму, за убийство.
Провалялся в предварительном** больше года и был оправдан.
Опять поступил на службу, женился, обзавелся хозяйством, но покоя не имел: товарищи убитого — поклялись отомстить и всячески преследовали Марьянова.
Подстерегли они его у кабачка, где он распивал «могарыч», при выходе оттуда и набросились на него с дубинами. Сбили с ног и давай лупить. Марьянов, зная, что его преследуют, — всегда носил с собой нож.
На земле, под градом ударов он как-то изловчился, вытянул нож и ударил им наугад.
Нападавшие убежали — остался лишь один, который тяжко стонал.
Избитого и подрезанного — увезли в больницу.
Первый поправился и попал в тюрьму, второй отправился на тот свет.
— Сколько же вы сидите в предварительном? — спросил я Марьянова.
— Тринадцать месяцев и суд еще не назначен.
— Ну и на что надеетесь?
— На что надеюсь? — если осудят — буду сидеть, оправдают — пойду работать, а покоя все-таки иметь не буду.
— Почему?
— Очень просто почему: двух из компании я отправил на тот свет, один на несколько лет попал в тюрьму, но один на свободе — он меня не оставит. Или он меня или я его, а кто-нибудь из нас будет «пришит»***.
Перед закрытием камеры Марьянов дал мне практический совет — не класть рогожи и всю постель к стене, а положить ее посреди камеры, полив вокруг пола водой. Это «волшебное кольцо» оказывается, спасает от клопов, которые не любят сырости, подползают к мокрой части пола и поворачивают обратно.
Неудобство лишь то, что приходится часто возобновлять волшебный круг.
Дневная ли чистка или рецепт Марьянова, но вторую ночь в тюрьме я спал спокойно, — насекомые меня не тревожили.
На третий день утром меня вызвали к доктору.
Старый знакомый, В. Г. Лурье, который лечил меня в тюремной больнице от ревматизма, нажитого, благодаря совету рабочих и солдатских депутатов водворивших меня в это «учреждение» как опасного политического противника.
Доктор выслушал меня, осмотрел и отправился к директору советоваться куда меня перевести.
Спустя несколько минут меня вызвали к директору.
— Что вы все выражаете недовольство, говорите будто у нас грязь, беспорядок, насекомые? — так начал беседу со мною директор.
— Все, что я говорю — это правда, но ведь я не говорю, что виновата нынешняя администрация. Наоборот, — я слышал от арестованных и вижу сам что делается много улучшений, но вы не виноваты, что не располагаете достаточными средствами. Тюрьма — не отель, здесь нельзя претендовать на люкс.
— Но деревянная койка, вместо цементного пола, соломенный матрас, вместо рогожи и отсутствие насекомых, — совсем не люкс, а минимальное условие человеческого существования. У нас едва хватает ассигнований, чтобы кормить и кое-как одевать арестованных, у нас нет денег на ремонты, а вы, интеллигентный человек и журналист, требуете коек, матрасов и т. д.
— Я ничего не требую, я говорю о том, что должно быть, что полагается по закону, чего требует здравый смысл. Для меня лично наказание в таких условиях обращается в пытку, а к пытке я не был приговорен.
— Ну, ладно, рассмеялся директор, журналиста все равно не переспоришь — я вас перевожу в первую камеру «карантина» — это лучшая камера во всей тюрьме и больнице, абсолютно чистая, в ней вы будете пользоваться максимумом допустимых в тюрьме удобств.
Я поблагодарил директора за любезность и отправился перебираться.
Случайные товарищи мои по заключению очень сердечно и тепло попрощались со мною и симпатичный надзиратель Роля тоже высказал искреннюю радость по поводу того, то «господин журналист будет жить в условиях более подходящих».
Выхожу из мрачного корпуса, иду в сопровождении «плантона», несущего вещи, мимо канцелярии, бани, художественной и корзиночной мастерской, пекарни, кухни, пересекаю небольшой огород и двор, посреди которого устроен колодец, питающий мягкой, хорошей водой всю тюрьму, огибаю современной постройки здание больницы и вхожу в крайний ее подъезд, почти упирающийся в тюремную ограду на углу Садовой и Бендерской улиц.
Когда-то здесь было отделение для хронических больных — это было в то время, когда тюремная больница была только что отстроена и блистала чистотой и благоустройством, какими могли похвастать немногие гор. больницы.
Прекрасно построенное, двухэтажное здание с массой света и воздуха, в нем четыре отделения: 1 — хирургический зал, прекрасно обставленный, рядом с ним перевязочная, затем две палаты с образцовыми койками, снабженными матрацами, подушками, постельным бельем, одеялами, халатами, туфлями; в конце коридора отличная уборная и ванная комната с колонной и эмалированной ванной.
Этот ряд комнат отделяется просторным, светлым и теплым коридором от кухни, в которой приготовлялась диетная пища, причем в меню входил бульон, яйца, молоко, затем амбулатория, кабинет для доктора, аптека и камера для прислуживающих в госпитале.
Отделение 2-е во втором этаже: по обеим сторонам коридора расположены высокие, светлые, чистые палаты, меблированные и оборудованные так же, как и палаты нижнего этажа, такая же уборная и ванная.
3 и 4 отделения — имеющие отдельные входы были устроены точно также, по тому же плану.
Бельем, койками, одеялами, халатами и медикаментами больница была снабжена в таком изобилии, что прошла война, революция и до 24 года, т. е. десять долгих лет больница жила собственными запасами, почти без ремонта и пополнения.
Постепенно все износилось, все испортилось.
Операционный стол был продан, хирургические инструменты — тоже, белье изорвалось, матрацы, одеяла, халаты, туфли постигла та же участь, многие койки требовали ремонта и, не будучи отремонтированы вовремя — совершенно портились и ломались, медикаменты иссякли. К 1924 году больница пришла в совершенное разорение.
Кухня перестала действовать, ибо диетный стол был упразднен и заменен обще тюремным, кроме хины, аспирина, йода, слабительного и порошков от кашля никогда ничего нельзя было достать и даже вата покупалась пакетами, нередко за счет больных.
В целом ряде палат были выбиты стекла и окна забиты рогожами, ветер выл и свистел в комнатах и, конечно, в такие палаты немыслимо было поместить больных.
Дров часто не было, ванная и клозет не отапливались — почему вода в трубах замерзла, а затем, при оттаивании трубы полопались и случился потоп.
Поэтому были проданы и ванны, испортились уборные — постепенно закрыли четвертое, потом третье отделения.
1 и 2 кое-как поддерживались, но и в них была грязь, насекомые, холод.
Ванна осталась только в первом отделении.
В третьем отделении был устроен склад овощей, в четвертом склад тюремных вещей.
Если бы те, кто жертвовал на постройку этой больницы, видели во что она превратилась в 1924 году — они многократно перевернулись бы в гробу.
После назначения директором тюрьмы г. Манару — началась работа по восстановлению больницы.
Недостаток средств и полный разгром в котором находилась больница, лишают возможности быстро восстановить ее и привести в порядок.
Во всяком случае по сравнению с 1924, 25 и даже 26 годом наблюдается значительный прогресс: собраны все целые койки, матрацы, одеяла, починены те, которые можно было починить, вставлены стекла в 1 и 2 отделениях, приведена в порядок ванная 1-го отделения, несколько пополнена аптека.
Пустовавший хирургический зал обращен в комнату для антропометрических измерений, 3 отд. из склада овощей обращено в «карантин», т. е. место содержания прибывающих заключенных до их перевода в корпус.
Только 4-ое отделение еще в беспорядке, и приведение его в должный вид может быть начнется лишь в наступающем году.
В 3-ем отделении, бывшем складом овощей и вновь превращенном в жилое помещение, в этом «карантинном» отделении помещается та камера № 1, в которой я провел 28 дней заключения, где столько видел и еще более — слышал.
Н. К—СКИЙ.
* Кавказ — окраина Кишинева.
** Предварительное заключение, которому подвергаются совершившие преступление во время следствия.
*** Пришить — убить.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Тюремный замок
где то подобное уже наблюдалось в общих чертах.Бельем, койками, одеялами, халатами и медикаментами больница была снабжена в таком изобилии, что прошла война, революция и до 24 года, т. е. десять долгих лет больница жила собственными запасами, почти без ремонта и пополнения.
Постепенно все износилось, все испортилось.
Операционный стол был продан, хирургические инструменты — тоже, белье изорвалось, матрацы, одеяла, халаты, туфли постигла та же участь, многие койки требовали ремонта и, не будучи отремонтированы вовремя — совершенно портились и ломались, медикаменты иссякли. К 1924 году больница пришла в совершенное разорение.
Re: Тюремный замок
Последующий UPDvenberg_r писал(а): ↑24 июл 2020, 00:11Судя по всему, остаткам Тюремного замка осталось недолго.
"Новая тюрьма в Кишиневе будет готова не ранее 2022 года"
https://point.md/ru/novosti/obschestvo/ ... -2022-goda
Вряд ли будет информирование горожан о планах на освобожденное строение, или опрос кишиневцев по этому поводу...
Наряд ли будет проект возрождения Замка в начальном средневековом стиле. При приложении ума - можно сделать престижный комплекс. Типа Львовской цитадели.
Скорее всего быстрый вариант - "элитный" новострой на Сенной.
как гиппотеза по судьбе Тюремного Замка
зря переживал.
Централ еще долго будет стоять.
если вспомнить, каждое правительство намеревается построить комфортный уголок, но потом как то неловко становится и дело тормозится .
консолидировал для истории.
2011 году Правительство Республики Молдова инициировало переговоры с BDCE по финансированию проекта строительства пенитенциарного учреждения со статусом уголовного изолятора, которая заменит пенитенциарное учреждение No 13 – Кишинев, а в 2013 году проект был утверждён.
22 Авг., 2013,
В новой тюрьме, построенной по евростандартам, будут располагаться 1,6 тыс. заключенных, в том числе, 1,2 тыс. заключенных из нынешнего пенитенциарного учреждения N13, а также 400 арестованных из полицейских участков.
Банк развития Совета Европы выделит Молдове 40 миллионов евро, из которых 39 миллионов евро- это кредит с пока не определённой процентной ставкой на 20 лет с пятилетними каникулами по выплатам.
Еще один миллион евро поступит в виде гранта, 4,5 миллионов выделит правительство страны.
2018: Строительство новой тюрьмы с задержкой почти на 54 месяца .Министерство юстиции объявило, что общая сумма проекта уже составит 52 миллиона евро, а вклад правительства почти утроился, достигнув 12 миллионов евро.
26 апреля 2021 ZDG Семь лет спустя после запуска проекта по строительству новой тюрьмы вместо Пенитенциария No 13 в Кишиневе строительные работы ещё не начались, проект застопоривается.
| 12 мая 2026 года
Счётная палата обнаружила несколько недостатков в аудиторском отчёте Министерства юстиции за 2025 год. Среди них дополнительные расходы около 165 000 евро и зарплатные расходы, в 6 раз выше уровня, утверждённого в рамках строительства новой тюрьмы в Кишиневе,
Согласно докладу, реализация строительного проекта новой тюрьмы в Кишиневе в прошлом году была отмечена задержками и недостатками в использовании финансовых ресурсов, а также в соблюдении договорных положений. Расходы на вознаграждение сотрудников Управления ООН по проектным услугам (UNOPS), ответственного за реализацию проекта, превысили в 6,4 раза утверждённый уровень. В то же время операционные расходы были в 2,4 раза выше первоначально запланированных.
На эти деньги можно было такую лялечку из 13 Централа сделать.Итого. Потрачено.
1 500 000 € — проектирование (компания Archivolt) и содержание первой рабочей группы.
502 500 € (9,8 млн леев) — транш на управление проектом для офиса UNOPS.
165 000 € — необоснованные операционные затраты, выявленные аудитом.
66 600 € (1,3 млн леев) — проценты, выплаченные по неиспользованному первому траншу кредита.
в эту сумму не включены еще ~2 млн евро, которые государство выплатило по искам в ЕСПЧ из-за задержки закрытия старого СИЗО № 13.
Чтоб не сидеть в царских казематах, в которых так ущемляется достоинство заключенных не в соответствии с регламентом Совета Европы.