Тюремный замок

[corax]

Уже известный нам снимок в чуть лучшем качестве:

[corax]

Утро, 30 октября 1927 г.

В нашей тюрьме.

— Sunteți arestați! — таким возгласом остановил меня комиссар на Александровской, около 8 часов вечера. Приятный возглас сопровождался демонстрированием соответствующего мандата. На мое возражение, что в это время в тюрьму никого не принимают, и просьбу отсрочить исполнение мандата до утра — последовал категорический отказ.

В сопровождении агента отправился в полицию. Маленькая, серая, далеко не первой чистоты дежурная комната. Конторка, стол, 2 стула, простая постель и телефон — вот и вся обстановка. В этой комнате, не сомкнув глаз всю ночь, то сидя, то шагая из угла в угол — провожу первую ночь лишения свободы. В девять часов утра, в сопровождении агента отправляюсь в «кичу».

Вот площадь и высящийся посреди нее мрачный генуэзский замок, окруженный высокой стеной. Вот низкие строения, напоминающие особняки 17 века, с решетками в окнах, справа и слева вплотную подходящие к воротам — это квартиры директора и служащих.

Агент стучит в окошко ворот, краткие переговоры с привратником, звякают ключи, лязгает замок, скрипит тяжелый засов — открываются тяжелые железные ворота — грань между двумя мирами, столь близкими, отделенными друг от друга всего лишь одною высокой стеной, толщиною в аршин, и в то же время столь бесконечно далекими.

Входим... тяжелая дверь захлопнулась, грань перейдена... тридцать дней вычеркнуто из жизни! Низкая дверь, небольшая передняя, как в средневековых корчмах, — дальше большая комната, со сводами, с окнами, забранными решетками, комната неровная, с закоулками — типичное помещение старинной корчмы. И как-то странно видеть в этой комнате большие шкафы с делами, скромные канцелярские столы и пишущую машинку. На всем серый налет тоски и пыли.

Не спеша исполняются необходимые формальности, личность обращается в номер, гражданин — в приговоренного, отбывающего наказание.
В ГАНГЕ.

Также равнодушно предлагают перейти в «ганг» — помещение между решетчатыми и массивными воротами главного корпуса. Неизбежный обыск с изъятием малейшей бумажонки, обрывков старых газет, карандаша и ожидание — куда поместят. Все арестованные должны, по закону, две недели содержаться в «карантине», есть «карантин» в корпусе — этот хуже, и «карантин» в госпитале — немного лучше.

Минуты, часы проходят в томительном ожидании, жизнь тюрьмы идет своим размеренным темпом. Сижу на скамейке, задумавшись; в «ганг» входит высокий, худой человек в костюме, представляющем собою курьезную смесь военного со штатским.
— Bonjour monsieur! comment ca va? — обращается фигура ко мне.
Разговорились. Бывший локотенант, хорошей фамилии, осужден на 5 лет за оскорбление действием начальника.

Появляется прим-гардиан (старший надзиратель), смотрит во все углы и резко обращается к моему собеседнику: «нечего разговаривать, уходите!» Видно ко мне, как к журналисту, применен режим строгой изоляции.

В «ганг» входят чередой повара, неся на палках ушаты с борщом. «Запах кислый, неаппетитный». Звонит звонок на обед — полдень... А я все сижу и сижу — не зная, куда меня поместят... Меня берут на «выдержку», журналисту подчеркивают значение и смысл ареста.

Наконец около 3 часов дня прим-гардиан приглашает следовать за ним в корпус — режим значит, применяется во всей строгости и полноте.
В КОРПУСЕ.

Квадратный двор, вымощенный большими гранитными плитами, без тени зелени, окруженный со всех сторон массивными, высокими стенами, прорезанными небольшими, узкими окнами, с массивными железными решетками. По двору взад и вперед снуют люди с бледно-серыми, мрачными лицами, снуют так, как дикие звери в клетках. Новое лицо на минуту останавливает на себе их внимание, и затем мрачная прогулка продолжается.

Поднимаемся по каменной, потертой лестнице в коридор. На дверях еще видна надпись — «бродяжнический». В коридоре воздух спертый, резкий запах аммиака бьет в нос — сказываются плоды экономии на воде (водопроводом не пользуются и воду таскают вручную из колодца).

Открывается дверь камеры № 3 — это моя тюремная квартира. Небольшая, узкая, высокая комната, с очень высоко расположенным окном, из которого виден только краешек неба, стены беленые, не первой свежести, пыль на окне, печке, на столике и скамеечке из бруска на четырех ножках — нечто вроде примитивного стула, в стенном углублении полочка с 4 отделениями, в стены вделаны остовы бывших коек, теперь ободранных, сиротливых. Грустная, удручающая обстановка.

Прозвонили ужин. Прошла инспекция. Наконец поверка и закрытие. В камеру внесли рогожку и шерстяное одеяло. Это постель заключенного. Хорошо, если эту постель устраивают на деревянном полу, но в большей части корпуса — пол цементный и эти постели обеспечивают ревматизм, простуду, туберкулез и прочие прелести.

Начальник тюрьмы, стесненный в средствах мизерными ассигнованиями, ходатайствовал об отпуске необходимого кредита для восстановления коек — ему было отказано на том основании, что тюрьма не отель, а спать можно и на полу.

Утомленный бессонной ночью и переживаниями дня, с помощью вещей, присланных из дому устраиваю импровизированную постель и забываюсь тяжелым, прерывистым сном.

Просыпаюсь, как обожженный — руки горят, вскакиваю и при свете тускло мерцающей электрической лампочки вижу незабываемое — единственное в своем роде зрелище! По стенам, потолку, полу, кроме сороконожек, тараканов и пауков ползут во всех направлениях и рассыпаются батальоны и полки клопов. Как маком усеяны стены хитрыми насекомыми, почуявшими запах живого тела, спешащими на пир.

Все перетряхиваю, очищаю, бью, веду самую беспощадную войну — пока освобождаюсь от врагов. Затем организую войну по всему фронту. О сне не может быть и речи, количество врагов столь велико, что, покуда успеешь обойти комнату, истребляя их, в месте отправления скопляется новая туча. Белая стена покрывается буро-красным трафаретом, который с каждым часом делается все гуще и колоритнее.

К утру из отверстия около печки появляется семейство мышей, которые, резвясь, быстро шмыгают по камере — весело!..

— Drepti, măi, turcule, măi, ia fesu jos!.. раздается среди ночи мощный, дикий крик. Это кричит сумасшедший, или, как говорят доктора, симулянт Ривин Ройтман. Кричит он протяжно, жутко, как затравленный зверь, кричит днем и ночью, и дикий крик его до сих пор звучит в ушах.

— Stai!.. Слышны мерные шаги по плитам двора.
— Stai!.. шаги приближаются.
Stai! trag focul!.. шагов не слышно, раздаются тихие возгласы.
Cine?.. Nu recunosc?.. затем еще несколько восклицаний — шаги удаляются — прошла проверка караулов.

Ночная мгла слабеет, вдали слышно пение петухов, близится рассвет.

Н. К—ский.

[corax]

Утро, 7 ноября 1927, нр. 16

В нашей тюрьме.

Чуть видный в окне краешек неба — понемногу светлеет, облака окрашиваются в фиолетовый, розовый цвет, несколько ярких лучей золотом озаряют крышу, затем целые снопы света заливают западную башню, верхняя половина которой видна из моего окна.

В корпусе начинается движение, слышен гул голосов, шаги по двору и коридорам учащаются — уже выпущены «плантоны» — арестанты, исполняющие хозяйственные работы, служащие на посылках, звякают замки, скрипят засовы — день вступает в свои права.

— Buna ziua domnu ziarist — так приветствует меня, открыв камеру, добродушный, симпатичный надзиратель Роля, человек, своей сердечностью и абсолютным отсутствием мелочности скрасивший немногие дни моего пребывания в камере № 3.

Войдя в камеру и взглянув на стены — Роля пришел в ужас и немедленно доложил прим-гардиану, что в такой обстановке арестованного держать нельзя.

Плантоны — убрали рогожки, вынесли во двор и там вытрясли, после чего с ужасом рассказывали о пригоршнях клопов, сыпавшихся из рогожек.

У кого есть капля воображения — тот представит себе мое настроение и чувства, которые обуревали меня по отношению к тем, кому я был обязан этой прелестью.

Пришел прим-гардиан и не нашел ничего лучше, как обратиться ко мне с претензией — почему, мол, я измазал всю стену.
— Плантоны немедленно стеклом счистите все пятна!
— Напрасный труд, господин прим-гардиан! Не пятна нужно счистить, а очистить камеру от насекомых. Пока меня не переведут в чистую камеру, или не очистят и не продезинфицируют эту — я не позволю стирать следы своей ночной войны.

Прим-гардиан побежал к директору и вернулся с сообщением, что в виду воскресенья доктора нет и меня не могут перевести в госпиталь, но камера будет вычищена.

Действительно — отбили штукатурку, выжгли миллионы насекомых из их гнезд, продезинфицировали, выбелили заново: полы, печь, окно, столик, полку вымыли керосином, — камера приняла иной вид.

Пока производился ремонт — я отправился в тюремную церковь. Маленькое скромное помещение часовни старинного замка, почерневшие лики святых, сурово глядящие со стен и иконостаса, несколько теплящихся лампад, да десяток другой мерцающих свечей придают мистический колорит обстановке.

Церковь полна серыми, молчаливыми фигурами — отверженные пришли отвести свою душу и пред престолом Всевышнего сложить свои горести и тяжкий душевный гнет.
Священник Попович — служит искренно, проникновенно и проповедует простым, понятным массам языком, внушая этим в подавляющем большинстве душевнобольным людям любовь к труду и бессмысленность погони за легким заработком путем преступлений.

Хор очень недурен, служба благолепная, и из церкви выходишь успокоенный и примиренный. Свое впечатление я проверил у других заключенных — оно вполне совпадает с общим настроением: в церковь арестованные ходят охотно, хор занимаются и поют с удовольствием, священника уважают и любят.
На прогулке в корпусе.

По каменным плитам квадратного внутреннего двора корпуса, в разных направлениях, то группками, то в одиночку — снуют заключенные. Какая причудливая смесь лиц, одежд и манер!

Некоторые щеголяют в новых казенных костюмах — «тюремных фраках», как их шутя называют, другие в причудливых полувоенных, полуштатских костюмах, некоторые в лохмотьях и босиком, но все усиленно курят и еще сильнее бранятся.
Брань висит в воздухе, ею обильно уснащается и пересыпается речь, брань на румынском, русском и еврейском языках.

Подавляющее большинство лиц носят явные следы дегенерации: бычьи лбы, воловьи шеи, необычайно развитые челюсти, чрезмерно торчащие уши, бегающие, нервно подергивающиеся глаза — это особые приметы почти всех тюремных обитателей. Есть не мало лиц с тупым, но необычайно злым, зверским выражением, есть типы прямо жуткие, которые ночью, явившись к робкому человеку одним своим видом наведут панику, а чего доброго и вызовут разрыв сердца.

Пороки и преступления на большинство наложили свою печать и будучи физически здоровыми и крепкими, порою даже удивительно мощными — нравственно это люди опустошенные. Кроме роковой наследственности — около половины населения тюрьмы дети и внуки преступников — алкоголь, сифилис, туберкулез — тоже делают свое дело.

«Тюремные завсегдатаи» — профессиональные преступники-рецидивисты необычайно развращены и крайне циничны.
— 6–10 лет в тюрьме, два-три месяца на воле, — надо же погулять, — так объяснил мне дикую жажду пьянства и разврата один из «казаков» тюрьмы.

Лишенные годами общения с женщинами, рецидивисты сплошь гомосексуалисты, и порок этот в тюрьме самое обычное явление. Если в корпус попадает молодой, упитанный новичок — он обязательно в буквальном смысле слова пропадет.

Раньше, до вступления в должность нынешнего директора Монару, образцового служжиста, знающего свое дело, малолетние содержались в корпусе со взрослыми. Все они испорчены. Доктор и фельдшер рассказывали мне, что в госпиталь являлись мальчишки в таком состоянии, что было страшно на них смотреть. Их лечили вливаниями, их приводили в порядок, но нравственно они были искалечены на всю жизнь. По окончании курса лечения они возвращались в корпус и становились продажными «девочками» тюрьмы, за порцию хлеба или мамалыги, за старые штаны, либо ботинки — отдававшиеся в распоряжение развращенных сатиров, профессиональных преступников-рецидивистов.

Нынешний директор отделил часть просторного помещения госпиталя под «карантин», а часть карантина отвел для содержания малолетних, изолировав их, таким образом, от растлевающего влияния тюремного «казачества». С момента этой реформы случаи развращения и заражения малолетних прекратились, хотя конечно, порок гомосексуализма в тюрьме не перевелся и не переведется никогда, ибо страсти человеческие, не находя удовлетворения естественного, обращаются к противоестественному.

На прогулке я вновь встретил вчерашнего знакомого, локотенента, человек производит странное впечатление изъеденного молью.
— Он вежливо поздоровался со мною и прошел в ворота — Вы знаете, кто это и за что сидит? — Спросил меня гулявший со мною «казак».
— Это локотенент М—ску.
— Что локотенент — это верно, но сидит за то, что солдат заставлял быть «девочками», здесь ему «лафа» — таких «девочек» хоть отбавляй.

Н. К—ский.