- 1940 г. Ресторан "Basarabia Noua".
Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Модератор: rimty
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Фото сделано после 28 июня 1940 г.
Hа ресторанной вывеске - "Приказ по гарнизону города Кишиневa".
Фото - Георгия Петрусова.
Hа ресторанной вывеске - "Приказ по гарнизону города Кишиневa".
Фото - Георгия Петрусова.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Рекламное объявление 1912 года:
Первоклассные рестораны Спасова
1-й — в Городском саду
2-й — при Швейцарской гостинице
Первоклассные рестораны Спасова
1-й — в Городском саду
2-й — при Швейцарской гостинице
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Первоклассный ресторан "Tres Moutarde".
Отдельное двухэтажное здание.
Александровская угол Могилёвской.
Газетное обьявление 1920 года:
Отдельное двухэтажное здание.
Александровская угол Могилёвской.
Газетное обьявление 1920 года:
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
А это где? За Благородным Собранием?
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
1940 год. Некоторые из этих заведений мы видели раньше в кинохронике.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Universul, 16 ноября 1934 года.
О тёмных делах в кишинёвском ресторане "Iar".
О тёмных делах в кишинёвском ресторане "Iar".
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Утро, 26 октября 1927 г.
Реклама кафе "Коваль".
В часы забот, в часы досуга,
Нахлынет радость иль печаль,
Вас усладит всегда услуга
В кафе под вывеской „КОВАЛЬ“.
Кафе — уют, кафе — отрада
Кафе, достойное столиц,
Продуктов свежих там громада
Всегда там много милых лиц.
Печенье, торты, шоколады,
Какао, множество сластей —
Вы там найдете все, что надо
Для всех причудливых затей.
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — его все знают
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — для всех приют,
„КАФЕ КОВАЛЬ“ все посещают
И похвалы ему все шлют.
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — поэтам тема
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — краса красот
Ароматов там поэма,
Там отдых сладкий от забот.
Александровская улица
ряд. с Швейцарск. гост.
Реклама кафе "Коваль".
В часы забот, в часы досуга,
Нахлынет радость иль печаль,
Вас усладит всегда услуга
В кафе под вывеской „КОВАЛЬ“.
Кафе — уют, кафе — отрада
Кафе, достойное столиц,
Продуктов свежих там громада
Всегда там много милых лиц.
Печенье, торты, шоколады,
Какао, множество сластей —
Вы там найдете все, что надо
Для всех причудливых затей.
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — его все знают
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — для всех приют,
„КАФЕ КОВАЛЬ“ все посещают
И похвалы ему все шлют.
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — поэтам тема
„КАФЕ КОВАЛЬ“ — краса красот
Ароматов там поэма,
Там отдых сладкий от забот.
Александровская улица
ряд. с Швейцарск. гост.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Утро, 29 октября 1927 г.
Трактир „Москва“
Очень любопытное заведение — чайная и трактир „Москва“.
Когда ни зайди туда — полным-полно.
Все восемьдесят столов громадного зала заняты самой разнообразной публикой.
Здесь вы увидите и рабочих, и воров, и проституток, и чиновников, и купцов с нового базара. Все возрасты, полы и профессии смешаны здесь в что-то одно невообразимо пестрое.
Шум грохочущей музыки, звон посуды и гул нескольких сот голосов сразу оглушают вас.
Освоившись, вы присматриваетесь.
За продолговатыми столами, покрытыми красными, грязными, полинялыми скатертями сидят посетители.
У самого входа, например, сидит группа приезжих крестьян, зашедших сюда покутить. Они пьют дешевое красное вино, закусывают селедкой и принесенным с собой хлебом.
За другим столом сидят три грязных бабы и одолевают уже десятый чайник чая; благо: — кипятку дают сколько угодно. Они судачат, в чем-то уверяя друг дружку.
— Лопнуть моим глазам если вру. Иду сегодня мимо Чуфлинской и вижу его. Стоит и смеется, — говорит одна.
— Ишь ты, срамник, — соболезнует другая.
Немного поодаль, где потемнее, два молодчика пьют за благополучный исход „работы“; на столе стоит сороковка водки и закуска — колбаса. Один из ребят, оглянувшись по сторонам, осторожно вынимает большие металлические часы, протягивает их своему приятелю и говорит:
— Как думаешь? Сто лей поднимет? (дадут за них)?
— Смело!
— И цепочка двадцать поднимет! Ну, зай гезунд (будь здоров). — И они оба ловко опрокинули по стопке водки.
У среднего окна за большим столом сидит компания рабочих. Скатерть уже давно залита красным вином; лица разгорячены; кепки у всех на макушках. Один из них, весь замазанный сажей, несвязно что-то рассказывает.
— Я ему: ты мне смотри! Как двину в нюхало, — юшкой обольешься! Сволочь!
— Ну, а он? — спрашивает другой с обегающим взглядом маленьких свиных глаз.
— А он, грит: и чего ты, Боже мой, тарарам подымаешь? А я ему: зекс (молчи). А он мне... Оф, — останавливается вдруг оратор, опускает голову на руки и моментально задает храпака...
В самом конце зала, возле органа, сидит немного необычная для „Москвы“ публика и пьет чай. Это — примарийские чиновники пришли сюда послушать единственный в городе и безусловно интересный инструмент — орган-оркестрион, который исполняет почти все оперные вещи.
Хорошая музыка производит на них очевидное впечатление, и они просят хозяина завести инструмент еще раз. И снова раздаются чудные звуки гиганта-оркестриона, так необычные в этой грязной и шумной обстановке.
От стола к столу ходит высокий пожилой еврей и продает носки.
— Купите, господа! Золото, не чулки! Клянусь Богом!..
Подручные мальчишки снуют взад и вперед по залу, убирая посуду и разнося чай и вино.
Зоркий глаз хозяина следит за порядком в зале, где до глубокой ночи стоит гам и шум, и где из-за облаков дыма и испарений не видно другого конца зала.
А. М.
Трактир „Москва“
Очень любопытное заведение — чайная и трактир „Москва“.
Когда ни зайди туда — полным-полно.
Все восемьдесят столов громадного зала заняты самой разнообразной публикой.
Здесь вы увидите и рабочих, и воров, и проституток, и чиновников, и купцов с нового базара. Все возрасты, полы и профессии смешаны здесь в что-то одно невообразимо пестрое.
Шум грохочущей музыки, звон посуды и гул нескольких сот голосов сразу оглушают вас.
Освоившись, вы присматриваетесь.
За продолговатыми столами, покрытыми красными, грязными, полинялыми скатертями сидят посетители.
У самого входа, например, сидит группа приезжих крестьян, зашедших сюда покутить. Они пьют дешевое красное вино, закусывают селедкой и принесенным с собой хлебом.
За другим столом сидят три грязных бабы и одолевают уже десятый чайник чая; благо: — кипятку дают сколько угодно. Они судачат, в чем-то уверяя друг дружку.
— Лопнуть моим глазам если вру. Иду сегодня мимо Чуфлинской и вижу его. Стоит и смеется, — говорит одна.
— Ишь ты, срамник, — соболезнует другая.
Немного поодаль, где потемнее, два молодчика пьют за благополучный исход „работы“; на столе стоит сороковка водки и закуска — колбаса. Один из ребят, оглянувшись по сторонам, осторожно вынимает большие металлические часы, протягивает их своему приятелю и говорит:
— Как думаешь? Сто лей поднимет? (дадут за них)?
— Смело!
— И цепочка двадцать поднимет! Ну, зай гезунд (будь здоров). — И они оба ловко опрокинули по стопке водки.
У среднего окна за большим столом сидит компания рабочих. Скатерть уже давно залита красным вином; лица разгорячены; кепки у всех на макушках. Один из них, весь замазанный сажей, несвязно что-то рассказывает.
— Я ему: ты мне смотри! Как двину в нюхало, — юшкой обольешься! Сволочь!
— Ну, а он? — спрашивает другой с обегающим взглядом маленьких свиных глаз.
— А он, грит: и чего ты, Боже мой, тарарам подымаешь? А я ему: зекс (молчи). А он мне... Оф, — останавливается вдруг оратор, опускает голову на руки и моментально задает храпака...
В самом конце зала, возле органа, сидит немного необычная для „Москвы“ публика и пьет чай. Это — примарийские чиновники пришли сюда послушать единственный в городе и безусловно интересный инструмент — орган-оркестрион, который исполняет почти все оперные вещи.
Хорошая музыка производит на них очевидное впечатление, и они просят хозяина завести инструмент еще раз. И снова раздаются чудные звуки гиганта-оркестриона, так необычные в этой грязной и шумной обстановке.
От стола к столу ходит высокий пожилой еврей и продает носки.
— Купите, господа! Золото, не чулки! Клянусь Богом!..
Подручные мальчишки снуют взад и вперед по залу, убирая посуду и разнося чай и вино.
Зоркий глаз хозяина следит за порядком в зале, где до глубокой ночи стоит гам и шум, и где из-за облаков дыма и испарений не видно другого конца зала.
А. М.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Утро 3 ноября 1927 нр 12
По злачным местам.
«Бар» Гринберга.
Некогда главная, лучшая улица города — Харлампиевская — уступила свое место другим «проспектам» с лучшей мостовой, с более богатыми магазинами, с лучшими витринами и шумной толпой.
Харлампиевская улица вымирает; но она живуча.
Она — большая дорога, связующее звено между двумя мирами: деревней и торговым центром города.
Но дорога, как дорога — скучна, утомительна. А путнику надо же где-нибудь остановиться, отдохнуть, «подкрепиться» и «вступить» в город бодрым, так сказать, «твердой ногой».
И живуча Харлампиевская улица тем, что на всем ее протяжении чинно расположены спасательные пристанища для усталых людей.
Вот одно из них:
Незаметная вывеска, узкий вход, маленькие комнатки и скромный буфет.
Это для непосвященных.
Для своих, однако, есть «кабинеты», отдельные комнатки с отдельными входами.
Это «Бар» Гринберга.
Сюда, как в «убежище», стекается народ и с «низу» и с «верху».
«С низу» — публика случайная, малознакомая.
Зато «с верху», куда ни глянь — диву даешься.
Все лица хорошо и давно знакомы городу; люди с прошлым, а некоторые, наверное, и с будущим.
Вот в самой дальней, «хозяйской» комнате сидит теплая компания. Все выпили «в меру» и со вниманием слушают «громовую» речь г. Шапочника.
Шапочник — человек универсальный, нет в городе факта, которого он не знал бы; это ходячая энциклопедия. Он говорит всегда горячо, волнуясь, жестикулируя. Вид у него постоянно обиженный, недовольный, и дела у него почему-то вечно «неважные». Он торопливо ходит, торопливо говорит, но медленно тянет свою литру.
Несмотря на «монополию», иногда не клеит афиши и другому не позволяет.
Его собеседники — люди разных характеров и разных темпераментов.
Г. Караманский, когда-то лихой корнет, потом дошел до «жизни такой», что поступил в полицию — человек покладистый, добродушный; больше шести сороковок выпить не может; устраивает разные дела, даже невозможные. Редко говорит, но метко. Живет воспоминаниями и надеждами на лучшие времена.
Его неизменный товарищ г. Григорьев, некогда гроза оргеевских кокошей, человек с необычайно тяжелой дланью; с быстротой молнии устроит вам заем в любом банке, только не в уездном. Страдает неутолимой жаждой; шприца не признает. Уходит от Гринберга всегда последним. Даже компания молодых портных, веселящихся здесь до поздней ночи, не может пересидеть матерого дядю.
Сам хозяин в черном костюме, пенсне, с золотой цепочкой на животе спокойно ходит от стола к столу и из комнаты в комнату, наблюдая за порядками и разрешая редкие недоразумения. Он ходит, гордый своим заведением и своим вином.
Его посещают и днем, и ночью и случайные прохожие, и нарочные гости.
А. ЛИДИН.
По злачным местам.
«Бар» Гринберга.
Некогда главная, лучшая улица города — Харлампиевская — уступила свое место другим «проспектам» с лучшей мостовой, с более богатыми магазинами, с лучшими витринами и шумной толпой.
Харлампиевская улица вымирает; но она живуча.
Она — большая дорога, связующее звено между двумя мирами: деревней и торговым центром города.
Но дорога, как дорога — скучна, утомительна. А путнику надо же где-нибудь остановиться, отдохнуть, «подкрепиться» и «вступить» в город бодрым, так сказать, «твердой ногой».
И живуча Харлампиевская улица тем, что на всем ее протяжении чинно расположены спасательные пристанища для усталых людей.
Вот одно из них:
Незаметная вывеска, узкий вход, маленькие комнатки и скромный буфет.
Это для непосвященных.
Для своих, однако, есть «кабинеты», отдельные комнатки с отдельными входами.
Это «Бар» Гринберга.
Сюда, как в «убежище», стекается народ и с «низу» и с «верху».
«С низу» — публика случайная, малознакомая.
Зато «с верху», куда ни глянь — диву даешься.
Все лица хорошо и давно знакомы городу; люди с прошлым, а некоторые, наверное, и с будущим.
Вот в самой дальней, «хозяйской» комнате сидит теплая компания. Все выпили «в меру» и со вниманием слушают «громовую» речь г. Шапочника.
Шапочник — человек универсальный, нет в городе факта, которого он не знал бы; это ходячая энциклопедия. Он говорит всегда горячо, волнуясь, жестикулируя. Вид у него постоянно обиженный, недовольный, и дела у него почему-то вечно «неважные». Он торопливо ходит, торопливо говорит, но медленно тянет свою литру.
Несмотря на «монополию», иногда не клеит афиши и другому не позволяет.
Его собеседники — люди разных характеров и разных темпераментов.
Г. Караманский, когда-то лихой корнет, потом дошел до «жизни такой», что поступил в полицию — человек покладистый, добродушный; больше шести сороковок выпить не может; устраивает разные дела, даже невозможные. Редко говорит, но метко. Живет воспоминаниями и надеждами на лучшие времена.
Его неизменный товарищ г. Григорьев, некогда гроза оргеевских кокошей, человек с необычайно тяжелой дланью; с быстротой молнии устроит вам заем в любом банке, только не в уездном. Страдает неутолимой жаждой; шприца не признает. Уходит от Гринберга всегда последним. Даже компания молодых портных, веселящихся здесь до поздней ночи, не может пересидеть матерого дядю.
Сам хозяин в черном костюме, пенсне, с золотой цепочкой на животе спокойно ходит от стола к столу и из комнаты в комнату, наблюдая за порядками и разрешая редкие недоразумения. Он ходит, гордый своим заведением и своим вином.
Его посещают и днем, и ночью и случайные прохожие, и нарочные гости.
А. ЛИДИН.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Утро, 8 ноября 1927 года, нр. 17.
По злачным местам.
Лондонские дворяне.
Как известно, самые древние и знатные дворянские роды это — английские, поэтому мы решили обратить особенное внимание на «дворян»... из трактира Лондон, что на Купеческой улице.
Удивительные там заседают дворяне на дворянской половине.
Начнем прежде всего с предводителя дворянства.
Мойше Тозник, керосинщик, хотя пьет все, кроме керосина. Как хозяин — приветлив. Замечателен дружбой с Иосифом Цирильс. Пьют оба чай из одного стакана в целях экономии.
В «Лондоне» на столах бывает чисто только тогда, когда меняют скатерти, но надо сказать, что это бывает так редко, что старожилы этого не запомнили.
Таков предводитель дворянства и его товарищ. Дальше следуют: Иосель — граммофон — голос почти шаляпинский. Лев чайной «Лондон». Даже Елик Флеск его боится. А Елик Флеск — личность замечательная: очень деликатен, никогда бранного слова от него не услышишь. Скромен, как институтка. Молчалив, но от его молчания дрожит здание. Любит перевязки, как следствие дружеских бесед. «Фонари» в счет у него не идут.
С Еликом из-за места всегда спорит Хаим-Лейб Бауэр — водопроводчик. Похож на австрийца. Аристократ чайной. После обеда предпочитает «Рекорд». Тоскует по Шлейме Пожар. Достойным собеседником его является Нухим Жувелик. Оба имеют прекрасную даму и эта прекрасная дама... Иосиф Шварц, в которого они влюблены.
Жувелик поклонник Товий Когана, влюблен в него по колени, но знаменитый мукомол его не греет. Оба домовладельцы, у Когана в квартире, как это всем известно, электричество, а у Жувелика — сквозь дыру в крыше солнечный свет.
Рядом с ним Давид Шварцман — гроза слесарей, чуть не депутат. Ведет борьбу с каменноугольным и железным трестами. Не любит заказчиков, платящих вперед деньги. Ремесленники называют его перцептором.
Тут же и другие: Вельвель Тукштейн, после 25-ти стаканов чая начинает не любить чай. Любит угощать папиросами, но делает это очень медленно. За ним — Яша Розенфельд — держится автономно. Ест булки по секрету. По усам — Тарас Бульба и по комплекции тоже.
Частенько заглядывает «Плацынта», почти ежедневно кушает вареники, а фамилия его Пирожок, наборщик нашей газеты. В противоположность своему предводителю пьет все, даже и керосин. Любит в пьяном виде блуждать в кабаке по всем столикам и знакомиться даже со знакомыми. Славится своими мадьярскими песнями. Владеет «домом» на Мелестиу.
Иногда бывает среди перечисленных «дворян» и г. Дунович — заблудившаяся овечка с Толкучего рынка. Любит афоризмы и конкурирует с Иоселем Граммофоном.
Далее; Василий, известный адъютант К. Коломанди, градоначальник театра «Экспресс».
Кроме того: Шина Вайсман, профессор капельдинеров, Мотька Слуцкер, о котором говорят, что он семейный и, наконец, самый вежливый кассир Кишинева Шлейме... кажется Вайсенберг, он же Поташон, съедающий по 2 ф. горчицы во время закуски.
Таковы лондонские дворяне, никогда не смешивающиеся с простым народом общего отделения.
Это все аристократы, люди выдающиеся...
Ну, о простых людях... кто ими интересуется?
ЗРИТЕЛЬ.
По злачным местам.
Лондонские дворяне.
Как известно, самые древние и знатные дворянские роды это — английские, поэтому мы решили обратить особенное внимание на «дворян»... из трактира Лондон, что на Купеческой улице.
Удивительные там заседают дворяне на дворянской половине.
Начнем прежде всего с предводителя дворянства.
Мойше Тозник, керосинщик, хотя пьет все, кроме керосина. Как хозяин — приветлив. Замечателен дружбой с Иосифом Цирильс. Пьют оба чай из одного стакана в целях экономии.
В «Лондоне» на столах бывает чисто только тогда, когда меняют скатерти, но надо сказать, что это бывает так редко, что старожилы этого не запомнили.
Таков предводитель дворянства и его товарищ. Дальше следуют: Иосель — граммофон — голос почти шаляпинский. Лев чайной «Лондон». Даже Елик Флеск его боится. А Елик Флеск — личность замечательная: очень деликатен, никогда бранного слова от него не услышишь. Скромен, как институтка. Молчалив, но от его молчания дрожит здание. Любит перевязки, как следствие дружеских бесед. «Фонари» в счет у него не идут.
С Еликом из-за места всегда спорит Хаим-Лейб Бауэр — водопроводчик. Похож на австрийца. Аристократ чайной. После обеда предпочитает «Рекорд». Тоскует по Шлейме Пожар. Достойным собеседником его является Нухим Жувелик. Оба имеют прекрасную даму и эта прекрасная дама... Иосиф Шварц, в которого они влюблены.
Жувелик поклонник Товий Когана, влюблен в него по колени, но знаменитый мукомол его не греет. Оба домовладельцы, у Когана в квартире, как это всем известно, электричество, а у Жувелика — сквозь дыру в крыше солнечный свет.
Рядом с ним Давид Шварцман — гроза слесарей, чуть не депутат. Ведет борьбу с каменноугольным и железным трестами. Не любит заказчиков, платящих вперед деньги. Ремесленники называют его перцептором.
Тут же и другие: Вельвель Тукштейн, после 25-ти стаканов чая начинает не любить чай. Любит угощать папиросами, но делает это очень медленно. За ним — Яша Розенфельд — держится автономно. Ест булки по секрету. По усам — Тарас Бульба и по комплекции тоже.
Частенько заглядывает «Плацынта», почти ежедневно кушает вареники, а фамилия его Пирожок, наборщик нашей газеты. В противоположность своему предводителю пьет все, даже и керосин. Любит в пьяном виде блуждать в кабаке по всем столикам и знакомиться даже со знакомыми. Славится своими мадьярскими песнями. Владеет «домом» на Мелестиу.
Иногда бывает среди перечисленных «дворян» и г. Дунович — заблудившаяся овечка с Толкучего рынка. Любит афоризмы и конкурирует с Иоселем Граммофоном.
Далее; Василий, известный адъютант К. Коломанди, градоначальник театра «Экспресс».
Кроме того: Шина Вайсман, профессор капельдинеров, Мотька Слуцкер, о котором говорят, что он семейный и, наконец, самый вежливый кассир Кишинева Шлейме... кажется Вайсенберг, он же Поташон, съедающий по 2 ф. горчицы во время закуски.
Таковы лондонские дворяне, никогда не смешивающиеся с простым народом общего отделения.
Это все аристократы, люди выдающиеся...
Ну, о простых людях... кто ими интересуется?
ЗРИТЕЛЬ.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Утро, 22 ноября 1927, нр. 31
Трактир Калуга
«Калуга» почти пустующая в течение целого дня, к вечеру оживает: сходится ремесленный люд.
В первой комнате основались преимущественно каменщики, штукатуры, плотники.
Здесь же помещается оживленный столик компании печников во главе с Севастьяновыми.
Тут же кушает чай подрядчик Богачев, в прошлом большой любитель политики; теперь же, как стукнуло ему 50 годков, решил, видно, что пора жениться и с политики перешел на разговоры исключительно о прекрасном поле.
Второй стол не менее замечателен: здесь сидит народ с прошлым.
Король паркетчиков Воропаев, бывший цеховой старшина; было время — с булавой ходил.
Тут же и Антон Савельев, отличающийся от своего брата Луки любовью подписывать «векселя».
Для полноты картины — Воробьев.
Комната вторая, по-трактирному дворянская...
Сидит осиротевший Ваничка Скибицкий, не понимая, как можно платить большой налог со скромного производства бубликов.
Когда-то фабрикант Драчинский и Граур с важным видом лучшего кондитера. И, правда, кто теперь в Кишиневе не ест пирожные Граура?
Степанов — обойщик.
Им многоречиво рассказывает о Греции Бенетато. Потом, решив, что просветил их достаточно, он идет к другому столу, снова собрал слушателей и только гудит издали его речь о прошлом и о будущем Греции.
А старая компания от нечего делать поминутно говорит комплименты шестерке Серафиму.
Дальше подрядчик Тарасов, превращающийся в копченый окорок от курения своего соседа Касьянова.
В одиночестве один Ивасенко, который никак не может додуматься, как стать фабрикантом стружек.
Важно восседает поставщик камня Зельцер, с виду англичанин, и как непременные члены — комиссионер Кесельман и подрядчик Чеботаренко.
Дальше — важный обладатель лучших усов a la Вильгельм, мебельщик Гофман, который всем советует быть «холостыми».
Тут же циклоп Кузнецов, конкурент Лаврова по постройке церквей.
Конечно, и здесь не обходится без миллионера — иконописец Платонов, ходячий «1903 год», обладатель дачи Цанко-Кильчика.
Не так уж давно он собирался попасть в «баптисты», а кончил тем, что на коленях грехи замаливал.
А вот дальше Фартуна без фортуны, почти без пяти минут депутат.
Бьет 9 часов.
Публика расходится, и на смену ей появляются труженики печатного дела, и тут-то начинается настоящий спор: все политики самые заядлые.
Среди царящего гама и шума раздается громкий голос художника Фридмана, которого ни в чем невозможно переубедить.
Как постоянные посетители здесь присутствуют Ганзман и Ясинский, специалисты по продаже моторов: продают новые за старые, а чаще старые за новые.
ЦЕХОВОЙ.
Трактир Калуга
«Калуга» почти пустующая в течение целого дня, к вечеру оживает: сходится ремесленный люд.
В первой комнате основались преимущественно каменщики, штукатуры, плотники.
Здесь же помещается оживленный столик компании печников во главе с Севастьяновыми.
Тут же кушает чай подрядчик Богачев, в прошлом большой любитель политики; теперь же, как стукнуло ему 50 годков, решил, видно, что пора жениться и с политики перешел на разговоры исключительно о прекрасном поле.
Второй стол не менее замечателен: здесь сидит народ с прошлым.
Король паркетчиков Воропаев, бывший цеховой старшина; было время — с булавой ходил.
Тут же и Антон Савельев, отличающийся от своего брата Луки любовью подписывать «векселя».
Для полноты картины — Воробьев.
Комната вторая, по-трактирному дворянская...
Сидит осиротевший Ваничка Скибицкий, не понимая, как можно платить большой налог со скромного производства бубликов.
Когда-то фабрикант Драчинский и Граур с важным видом лучшего кондитера. И, правда, кто теперь в Кишиневе не ест пирожные Граура?
Степанов — обойщик.
Им многоречиво рассказывает о Греции Бенетато. Потом, решив, что просветил их достаточно, он идет к другому столу, снова собрал слушателей и только гудит издали его речь о прошлом и о будущем Греции.
А старая компания от нечего делать поминутно говорит комплименты шестерке Серафиму.
Дальше подрядчик Тарасов, превращающийся в копченый окорок от курения своего соседа Касьянова.
В одиночестве один Ивасенко, который никак не может додуматься, как стать фабрикантом стружек.
Важно восседает поставщик камня Зельцер, с виду англичанин, и как непременные члены — комиссионер Кесельман и подрядчик Чеботаренко.
Дальше — важный обладатель лучших усов a la Вильгельм, мебельщик Гофман, который всем советует быть «холостыми».
Тут же циклоп Кузнецов, конкурент Лаврова по постройке церквей.
Конечно, и здесь не обходится без миллионера — иконописец Платонов, ходячий «1903 год», обладатель дачи Цанко-Кильчика.
Не так уж давно он собирался попасть в «баптисты», а кончил тем, что на коленях грехи замаливал.
А вот дальше Фартуна без фортуны, почти без пяти минут депутат.
Бьет 9 часов.
Публика расходится, и на смену ей появляются труженики печатного дела, и тут-то начинается настоящий спор: все политики самые заядлые.
Среди царящего гама и шума раздается громкий голос художника Фридмана, которого ни в чем невозможно переубедить.
Как постоянные посетители здесь присутствуют Ганзман и Ясинский, специалисты по продаже моторов: продают новые за старые, а чаще старые за новые.
ЦЕХОВОЙ.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
Re: Кафе и рестораны старого Кишинёва до 1944 г (общая тема)
Утро, 25 ноября 1927, нр. 34
Злачные места
Кабачок Киселя
Кисель, как большой любитель детей, открыл свое питейное заведение подле городского родильного приюта.
Кисель говорит так:
— Многие, родившиеся в этом приюте, в самое короткое время попадают ко мне в гости, теперь народ пошел серьезный: с малых лет все удовольствия воспринять хочет.
А вино и в самом деле хорошее у Киселя.
Такого во всей окружности не сыщешь, и притом хозяева по два раза плату не «требуют».
Народ сюда заходит разный.
Компания заготовщиков с главными забулдыгами, Срулем Кейлис и Платоновым, которые не раз уже грозили оставить Киселя без вина.
Сапожники заходят реже: один Абр. Ицик бывает ежедневно, а остальные, сидя дома, вспоминают доброе время примаря Теодореску, который усыпал дорожки городского сада мелким камнем, быстро рвавшим подметки.
Среди общего шума появляется постоянный посетитель Еська Блехар по кличке «литра».
Еська выпивает за каждым столом литр и к 10 часам вечера отправляется домой или его отправляют.
Авил Андреевич — человек серьезный.
Полных стаканов не то что не любит, а не уважает, и посему выпивает все полные стаканы, кому бы они ни принадлежали.
Хозяин и тот уж не раз страдал от этой привычки.
Ну, а вот и Гриша «Кучерявый» — большой поклонник Бахуса, добровольно из кабака домой не ходит.
И в таком случае жена отправляет на поиски за отцом дочку 6 лет Марусю, а та живо находит отца и уводит домой.
А вот и неприятный приятель Гриша Тихонов, себя не по фамилии — ведет шумно, так что всеми посетителями его фамилию решено переменить на «Шумный».
А шумит и пьет Гриша с досады, что в его жизни нет ни одного свободного дня:
Что ни день, все по судам тянут, да штрафуют.
Одно спасение: домой не приходить, что Гриша частенько и совершает.
Все посетители ежедневно выражают сочувствие Григорию Глотову, которого, что ни день, сильно избивает жена, так что ему, бедному, ничего не остается делать, как пить: ведь в пьяном виде не так больно.
А в праздничные дни так даже сам Гавриил Николаевич заходит в кабачок, прячась в темный угол, но на беду жена его находит; тогда уж скандал неминуем, хотя сама-то, как злые языки говорят, сороковку одним косым взглядом выпивает и тем устрашает даже короля всех тощих Бейниша, который любит вызывать всех на килограммный бой.
СТОПКА.
Злачные места
Кабачок Киселя
Кисель, как большой любитель детей, открыл свое питейное заведение подле городского родильного приюта.
Кисель говорит так:
— Многие, родившиеся в этом приюте, в самое короткое время попадают ко мне в гости, теперь народ пошел серьезный: с малых лет все удовольствия воспринять хочет.
А вино и в самом деле хорошее у Киселя.
Такого во всей окружности не сыщешь, и притом хозяева по два раза плату не «требуют».
Народ сюда заходит разный.
Компания заготовщиков с главными забулдыгами, Срулем Кейлис и Платоновым, которые не раз уже грозили оставить Киселя без вина.
Сапожники заходят реже: один Абр. Ицик бывает ежедневно, а остальные, сидя дома, вспоминают доброе время примаря Теодореску, который усыпал дорожки городского сада мелким камнем, быстро рвавшим подметки.
Среди общего шума появляется постоянный посетитель Еська Блехар по кличке «литра».
Еська выпивает за каждым столом литр и к 10 часам вечера отправляется домой или его отправляют.
Авил Андреевич — человек серьезный.
Полных стаканов не то что не любит, а не уважает, и посему выпивает все полные стаканы, кому бы они ни принадлежали.
Хозяин и тот уж не раз страдал от этой привычки.
Ну, а вот и Гриша «Кучерявый» — большой поклонник Бахуса, добровольно из кабака домой не ходит.
И в таком случае жена отправляет на поиски за отцом дочку 6 лет Марусю, а та живо находит отца и уводит домой.
А вот и неприятный приятель Гриша Тихонов, себя не по фамилии — ведет шумно, так что всеми посетителями его фамилию решено переменить на «Шумный».
А шумит и пьет Гриша с досады, что в его жизни нет ни одного свободного дня:
Что ни день, все по судам тянут, да штрафуют.
Одно спасение: домой не приходить, что Гриша частенько и совершает.
Все посетители ежедневно выражают сочувствие Григорию Глотову, которого, что ни день, сильно избивает жена, так что ему, бедному, ничего не остается делать, как пить: ведь в пьяном виде не так больно.
А в праздничные дни так даже сам Гавриил Николаевич заходит в кабачок, прячась в темный угол, но на беду жена его находит; тогда уж скандал неминуем, хотя сама-то, как злые языки говорят, сороковку одним косым взглядом выпивает и тем устрашает даже короля всех тощих Бейниша, который любит вызывать всех на килограммный бой.
СТОПКА.
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.