Князь С.Д. Урусов. "Записки Губернатора.", Глава Третья
Читальный зал  |  Главная


<Глава II  |  Оглавление  |  Глава IV >


Полиция. Губернское правление. И. Л. Блок. Коробочный сбор. Прием новобранцев-евреев. Порочные иностранцы. Подводная повинность. Незаконные сборы в пользу помещиков-владельцев местечек.

  Мне пришлось, на первых же порах, обратить серьезное внимание на местную полицию, городскую и уездную. Вскоре оказалось, что состав её, в отношении способностей и деловитости отдельных полицейских чинов, весьма удовлетворителен, что особенно стало заметно в городе Кишиневе после того, как руководство городской полицией принял на себя приглашенный мною, бывший когда-то полицмейстером в Риге, полковник Рейхарт, опытный и дельный исполнитель. Из пяти городских приставов— двое положительно выдавались, двое были вполне удовлетворительны, и только одного пришлось удалить за слишком бесцеремонное взяточничество.

  Раз речь зашла о незаконных поборах, приходится на этом вопросе остановиться. Как-то раз я, при содействии одного из членов прокурорского надзора, знатока края, попробовал вычислить поддающуюся примерному учету часть поборов, производимых полицией по губернии. Вышло значительно более миллиона рублей в год. Чтобы несколько реабилитировать бессарабскую полицию в глазах наивных людей, которым когда-нибудь придется читать эти строки, я упомяну, что петербургская полиция, по самому тщательному дознанию знатока дела, служившаго в градоначальстве, получает до 6-ти миллионов рублей в год одних подписных денег, т.-е. таких, которые даются не за нарушение закона или злоупотребления по службе, а просто за то, что существуют обыватели-домовладельцы, лавочники, трактирщики, фабриканты и т. п. Поборы за нарушение законов, в интересах дающих, здесь в разсчет не приняты, в виду невозможности их учесть.

  Итак, я скоро убедился, что взятка среди бессарабской полиции, за малыми исключениями, играет большую роль. В этом убедиться было не трудно, глядя на то, как становые пристава разезжают четверками, в рессорных колясках, ездят в первом классе по железным дорогам, приобретают дома и участки земель и проигрывают в карты сотни, а иногда и тысячи рублей. Не трудно было узнать и об источнике их доходов. В развращении полиции оказались виновными все те же злополучные евреи—язва Бессарабии.

  Евреи, по временным правилам 1882 г., не могут арендовать земли. Земли бессарабских помещиков в аренде у евреев — вот первый источник доходов полиции. Фиктивные договоры, по которым помещичьи земли сдаются подставным лицам, за которыми стоит действительный арендатор—еврей, подлежать уничтожение судом, исковым порядком, причем истцом является губернская администрация. Доказать такой иск почти невозможно, приходится обыкновенно его проигрывать и, сверх того, платить судебные издержки из средств казны, которая их притом не отпускает, так что губернское начальство неохотно берется за такого рода дела и к возбуждению их полицию не поощряет. С другой стороны, незаконному арендатору все же приятнее уплатить 50 коп. с десятины, нежели возиться с властями и таскаться по судам. Отсюда, появление арендных книг, по которым производятся в два срока платежи или исправнику, который их распределяет, или, если исправник не берет взяток (таких было у меня три), то непосредственно приставам.

  Подесятинная плата бывает и ниже полтинника, но тогда полицейские чины засевают в каждом имении часть земли от себя и держать свой скот на кормах арендаторов. Когда я однажды уволил одного станового пристава, то ему пришлось продать до 70 штук своего скота в разных имениях. Кое-кто из арендаторов при этом заспорил, и дело, благодаря этому, выяснилось.

  Перед отездом из Кишинева, когда я был назначен тверским губернатором, мне захотелось проверить свои наблюдения по вопросу о незаконной аренде. Я обратился к очень почтенному еврею Ф—у, арендовавшему, по слухам, несколько десятков тысяч десятин земли в губернии и просил его откровенно сказать, платил ли он полиции и сколько. Оказалось, что он прежде всего платил два раза в год всего от 30 до 50 к. за десятину, но за последнее полугодие попробовал не отдать.

  „Какия же были последствия?" спросил я.

  „Ничего, подулись немножко, но не притесняли", ответил он, прибавив задумчиво: „пожалуй, теперь придется заплатить и за прошедшее полугодие".

  Вторая статья поборов—право временного пребывания евреев в сельских местностях. Жить в селах они не могут, но временно пребывать, по торговым и другим делам,—имеют право. Что значит—временно? Какие признаки указывают на окончание дела? Эти вопросы разрешаются в первой инстанции местной полицией, приводящей немедленно в исполнение свое решение. Потом можно жаловаться и доказывать свои права, доходя до правительствующаго сената, но полицейский чин не отвечает за свои дейстия по выдворению евреев из села. Его действия закономерны, он так понимает закон, и, в действительности, вопрос, с точки зрения законности, всегда спорен, притом разрешение его зависит от дознания, производимая той же полицией. Опять является выгодным заплатить полиции и мирно окончить в селе свои дела.

  Кроме того, надо упомянуть, что под видом временного пребывания значительное количество евреев живет в сельских местностях в сущности постоянно. Таких, незаконно проживающих евреев, в одыом Хотинском уезде насчитывалось в мое время, по сведениям местного предводителя дворянства, около 8,000. Знатоки края и уезда подтверждали не раз, что цифра эта не преувеличена.

  Бороться с такого рода обходом закона евреями губернское начальство не в силах. Сельские власти часто скрывают эти факты от полиции, низшая полиция —от уездной, уездная от губернатора. Хотя выселение евреев из сел производится полицией постоянно, и дел такого рода в производстве масса, но все же большинство незаконно проживающих евреев устраивается так, что их никто не трогает. Если бы я не боялся впасть в преувеличение, то сравнил бы действия властей по отношению к рассыпавшимся по селам евреям—с охотой, производимой в местности, очень богатой дичью, если бы число имеющих право охоты при этом было ограничено, а известные сорта дичи, по охотничьим пр-вилам, были бы запретными.

  Бессарабия длинной своей стороной прилегает к Австрии и Румынии. Жители пограничной полосы имеют право переходить границу без паспортов, по билетам станового пристава, для отыскания пропавшаго скота и по торговым делам. Евреи оживленно торгуют, и благодаря этому обстоятельству, получается третья статья дохода для полиции. Выгоднее для еврея дать приставу 3 рубля, нежели выписывать 15-ти-рублевый паспорт из губернаторской канцелярии в том случае, если пристав не признает просителя торгоцем.

  Таковы, освященные традицией и поддерживаемыя особым законодательством о евреях, главные статьи полицейских доходов. О второстепенных, мелких поборах я здесь не упоминаю. Не говорю я и о тех взятках полицейских чиновников, которые взимаются не с евреев, а также о случаях злоупотреблений, признаваемых таковыми обычным правом.

  В общих чертах, уже по вышеописанным примерам, можно судить о составе бессарабской полиции: несколько человек, не берущих ничего, множество лиц, ограничивающих поборы теми пределами, которые, по местным взглядам, считаются естественными и дозволенными, и, наконец, меньшинство таких взяточников, которые всегда и всеми признаются за порочных людей: на них жалуются, их преследует прокурорский надзор, и губернское начальство, от времени до времени, принуждено причислять их к губернскому правлению или сплавлять соседним губернаторам, получая иногда взамен изгнанников с такими же свойствами.

  Я сознавал обязанность свою, как начальника всей губернской полиции, принимать меры для борьбы с теми злоупотреблениями, которые только-что мною описаны; но скоро я должен был убедиться в том, что уничтожить незаконные поборы—задача для меня непосильная. Мне удалось избавиться от самых ярких взяточников—тех, которые, так сказать, срывали незаконные поборы на глазах у всех. Благодаря внимательному разследованию и широкому доступу ко мне просителей, случаи удовлетворения законных прав за деньги, случаи торговли законом, быть может, при мне несколько уменьшились. Но обычай вознаграждать полицию за снисходительное отношение к обходу закона остался и при мне во всей силе, и я не думаю, чтоб это зло могло быть искоренено, пока часть населения будет лишена тех естественных прав на существование, которыми все население пользуется. Были и другие поводы, затруднявшие в Бессарабии искоренение взяток. Приведу для иллюстрации их два примера.

  Однажды я решил зайти в управление пристава одного из участков г. Кишинева, чтобы ознакомиться с его делопроизводством. Я прежде всего обратил внимание на помещение канцелярии, очень просторное и даже комфортабельное, установленное столами, за которыми, несмтря на поздний час, занималось 6 человек. Я спросил каждаго из них о размере содержания, получаемаго ими, и выяснил следующия цифры. Старший делопроизводитель получал 600 р. в год, двое других—по 480 руб. и три писца вместе стоили 660 руб. На канцелярские расходы выходило, по словам пристава, от 200 до 300 руб. ежегодно. Составлялась цифра в 2,300—2,400 руб., тогда как все содержание пристава, с расходом на канцелярию, не превышало двух с половиной тысяч в год. Мне оставалось только посмотреть книги и движение дел, тщательно обойдя вопрос о том, на какия средства живет сам приставь.

  Другой случай касается уездной полиции. Место, пристава в Новоселицах, на границе Австрии, считалось первым в губернии, так как приносило занимавшему его лицу, по общим отзывам, до 15 тысяч рублей в год. Такая цифра всем колола глаза, и я счел необходимым назначить ревизию делопроизводства этого стана. При этом обнаружилось, между прочим, такое явление. Одному из новоселицких евреев было сдано приставом право торговли легитимационными билетами, на основании которых жители пограничной полосы переходили границу по своим торговым и другим делам. Желающий взять такое удостоверение являлся к арендатору и получал от него талон, по которому в канцелярии пристава бесплатно и беспрекословно выдавался билет, а арендатор, взамен такой привилегии, содержал на свои средства всю канцелярию стана. Пристава я уволил и назначил на его место другого, но вскоре убедился в том, что незаконные поборы продолжаются в другой форме. Тогда я вьписал из одной великорусской губернии человека вполне надежнаго и убедил его взять место новоселицкого пристава, обещав ему повышение, как только он поставить дело, как следует. Через месяц новый приставь заявил просьбу об увольнении его в отставку, так как, при всем желании, он не мог обходиться своим содержанием. Ему не только не хватало средств на прожитие, но он принужден был запускать дела, так как содержание канцелярии, сокращенной им на половину, поглощало все отпускаемый ему средства.

  Я не сразу понял, чем именно объясняется огромное накопление дел во всех административно - полицейских учреждениях Беесарабии, и только опыт нескольких ревизий убедил меня в том, что, помимо обязанностей чисто полицейского характера и тех задач, которыя постепенно вошли в круг действий полиции, с развитием деятельности прочих учреждений, на положение дел в Бессарабии имеет влияние мелочное, особое законодательство, ставящее почти каждого еврея в положение постоянного просителя и жалобщика. Полиции, действительно, нет покоя от еврейских дел, и мне приходилось замечать, что ненависть полицейских чиновников к еврейскому населению питается отчасти теми хлопотами, нареканиями, жалобами, обяснениями, ошибками и ответственностью, которые постоянно приходится испытывать чинам полиции, как последствие совершенно бессмысленного и не достигающего цели законодательства о евреях.

  Губернские правления давно признаны в центральной России учреждениями совершенно отжившими и лишними. За исключением специальных отделений,—врачебного, межевого, строительного, губернское правление, в тесном смысле слова, почти не имеет дел в губерниях, не включенных в черту еврейской оседлости. Там редко можно увидеть просителей в здании правления, и потому советники, секретарь и делопроизводители его имеют обыкновенно массу свободнаго времени. Но в Бессарабии дело обстояло совершенно иначе. Там, в производстве губернского правления, не считая его специальных отделений, сосредоточивалось в год 10.000 дел, и чиновники изнемогали под бременем составления журналов, особенно по еврейским делам, работая постоянно не только в присутственные часы, но и по вечерам. Искусство делопроизводителей в составлении журналов стояло у нас высоко, и способность их доказать, что угодно, на основании прецедентов и решений сената, вызывала изумление. Направление, которое дал в этом отношении бессарабскому губернскому правлению Устругов, состояло в измышлении всевозможных тонкостей и толкований, с целью довести до крайних пределов стеснение евреев законами, ограничивающими их права. Надо сознаться, что преследование евреев было доведено Уструговым до степени художественной, и для обхода закона в ущерб евреям он изыскивал средства, во всяком случае, не менее оригинальные, чем те, которые измышляли сами евреи, с целью обойти закон в свою пользу. Сборник сенатских решений пестрит упоминаниями о Бессарабии, и нет другой губернии, в которой постановления губернскаго правления по еврейским делам подвергались бы столь частой отмене. Но это обстоятельство не смущало Устругова. Решения сената мало имеют значения для жалобщиков, так как они обыкновенно появляются уже после того, как обстоятельства изменились, и проситель не может воспользоваться результатами благоприятнаго для него исхода дела. Что же касается руководящаго значения таких решений, для однородных случаев, то Устругов в этом отношении поступал просто: он решениями сената не руководствовался, а иногда шел еще дальше— оставлял эти решения без исполнения, за что, наконец, подвергся ответственности.

  В 1906 году, я, в качестве товарища министра внутренних дел, участвовал в рассмотрении сенатом вопроса о преданы Устругова суду за систематическое уклонение от исполнения сенатских решений и за представление, при своем объяснении, заведомо неверной копии с одного из постановлений губернскаго правдения по еврейскому делу. Но и в этом случае знаменитый крючкотворец и искусник остался безнаказанным, так как, за неделю до рассмотрения его дела в сенате, он окончил свое земное существование. Дело было прекращено за его смертью.

  Много потребовалось энергии и труда со стороны нового вице-губернатора Блока, чтобы ввести деятельность бессарабскаго губернского праяления в рамки закона. Умы делопроизводителей, натасканных на травлю евреев, не сразу могли прийти в равновесие, и бедный И. Л. по многу раз собственноручно переделывал проекты их журналов, забросив для этого даже игру на виолончели—единственное свое развлечение. Часто он приходил ко мне показать курьезы уструговскаго режима, на которые наталкивался при разрешении дел. Один из таких случаев мне хочется здесь рассказать.

  С еврейских обществ установлен особый денежный сбор, под названием коробочного. Я полагал сначала, как и многие другие, первые слышавшие это выражение, что здесь имеется в виду какое-нибудь коробочное мастерство, изготовление коробок, или чего-нибудь подобного. Но в действительности коробочный сбор есть акциз, уплачиваемый при убое скота, резании птиц и продаже мяса, по таксе, утвержденной городскими управами, под наблюдением губернских правлений. В Кишиневе, как почти повсюду, право взимания коробочного сбора было передано, на утвержденных губернским правлением кондициях, арендатору, вносившему в общественную „коробку" определенную на торгах сумму (помнится, около 75,000 р. в год) и собиравшему затем в свою пользу деньги с каждого фунта мяса и жира по таксе. При этом в кондициях акциз с мяса и жира, или сала, был исчислен отдельно, и на этом разделении основывалась хитроумная комбинация. Арендатор заставлял мясников отрезать жир от мяса, чтобы вешать его отдельно, и таким образом обесценивал продукт, который покупателями браковался. Мясники, чтобы избежать порчи товара, шли на большие уступки, и такса нарушалась в пользу арендатора. Когда последний переходил в своих требованиях границы благоразумия, то потерпевшие обращались в губернское правление с жалобой на нарушение арендатором кондиций. Тогда во всем блеске выступали способности Устругова. Заготовлялся журнал, в котором с необыкновенной убедительностью доказывалось; что арендатор не прав, что он нарушил и кондиции, и таксу, и здравый смысл, и закон. Журнал подписывался и утверждался. Но как-то так всегда случалось, что арендатор своевременно узнавал о грозившей ему опасности, и, в результате его настойчивых просьб, составлялся новый журнал, по которому жалоба мясников признавалась, по мотивам, имевшимся у Устругова в запасе совершенно неосновательной, о чем им обявлялось, с подпиской, через полицию. Так, в течение арендного срока, губернским правлением издавалось несколько противоречащих друг другу толкований договора, и, в конце концов, мясники всегда оставались в руках арендатора, а последний не выходил из рук начальства.

  Такой случай интересен, конечно, только как характеристика известнаго лица и оказываемого им влияния на ход дел. С приездом Блока, и даже до него, когда губернским правлением заведывали советники, в порядочности которых я не имел основания сомневаться, подобные кунштюки не допускались.

  Гораздо больший интерес, для суждения об особенностях управления Бессарабией, представляют такие приемы, которые применялись открыто, вошли в сознание управлявших и управляемых, не вызывая протеста ни с чьей стороны. Несколько таких случаев я здесь приведу. При переосвидетельствовании новобранцев, в губернском воинском присутствии наблюдается всегда такой порядок: после того, как все призываемые осмотрены, и подписаны постановления, решающия их судьбу, все они, уже одетые, приглашаются в зал для выслушания рещения. Затем все подлежавшие переосвидетельствованию новобранцы расходятся по домам, а те из их числа, которые приняты на службу, обязаны явиться к определенному дню на сборные пункты в уездах, где они переходят в распоряжение воинскаго начальника.

  Председательствуя в кишиневском присутствии, я совершенно случайно обратил внимание на то, что часть принятых на службу молодых людей, по окончании заседания, уходить в выходные двери, а часть возвращается в соседнюю комнату, куда вслед затем входят несколько полицейских нижних чинов. На вопрос мой, почему не все новобранцы ушли, делопроизводитель мне ответил: „остались одни только евреи". Будучи утомлен и отчасти рассеян, я не сталь продолжать расспросов и пошел домой, но по пути обратился к той же мысли и стал думать о том, что, в сущности, ответа на свой вопрос я не получил, и вследствие этого, на другой день, спросил одного из членов присутствия о причинах заинтересовавшего меня явления. От него я узнал, что только новобранцы христиане распускаются по домам после приема на службу, а евреев отводят в места заключения при полиции и затем, когда наступить время, отправляют по этапу на сборные пункты, где их снова сажают и, наконец, уже сдают военному начальству. „Почему это делается?"—спросил я: „Имеем ли мы на это право?". „О, несомненно"—ответил мой собеседник, я застал уже такой порядок при моем вступлении в должность; не помню, когда последовало такое распоряжение, но несомненно оно должно быть".

  На другой день, упомянутый член присутствия снова явился ко мне и объявил, что он самым тщательным образом навел справки по заинтересовавшему меня делу, и что, как оказалось, в отношении новобранцев-евреев допускается присутствием ничем неоправдываемый произвол. Никакого права, никакого закон-наго распоряжения на лишение свободы новобранцев-евреев у нас не было, а был четыре года тому назад случай побега принятого на службу еврея за границу, после чего Устругов, в отсутствие губернатора, установил удобные, по его мнению, гарантии от повторения побегов. Здесь надо упомянуть, что за уклонение новобранца от воинской повинности начальство не отвечает, караулить его оно не обязано, а лишать его свободы не имеет права. Со времени освидетельствования до сбора на пунктах проходят недели, и все это время все принятые евреи сидят под арестом или путешествуют по этапу с преступниками— образ действий совершенно неслыханный.

  Пришлось проявить „сантиментальное юдофильство" и отменить распоряжение. В следующем заседании евреям объявили, что они могут идти домой, но они заспорили, указывая на полицейских и твердо намереваясь садиться под арест, Я ушел из присутствия, предоставив делопроизводителю обясниться по этому поводу с полицмейстером по телефону. Полицмейстер потом мне говорил, что он тоже был удивлен новому и для него способу обращения с новобранцами, но полагал, что на это есть „особое распоряжение".

  При посещении тюрьмы обнаружилось однородное явление, касавшееся на этот раз не евреев. Когда я обходил камеры, ко мне с мольбами кинулось несколько человек, заявляя, что они сидят в заключении несколько месяцев сверх срока. Обстоятельство это по справке подтвердилось. На мой вопрос, почему эти арестованные не выпущены, начальник тюрьмы, приложив руку к фуражке, произнес непонятныя мне слова: „это порочные иностранцы, ваше сиятельство". Опять я промолчал по неопытности, но придя домой и справившись, как следует, выяснил, что министру внутренних дел предоставлено право удалять из России, по представлениям губернскаго начальства, иностранцев, опороченных по суду. По принятому обычаю, о всех осужденных к заключению в тюрьмах иностранцах делается подобное представление, и они, в ожидании распоряжения министра, продолжают содержаться в заключении после срока. На вопрос мой, какие опасения вызвало бы освобождение заключенных в законный срок, мне ответили, что они, пожалуй, скроются за границу, и тогда распоряжение министра о высылке их заграницу нельзя будет исполнить. Такое рассуждение представилось мне или слишком тонким, или просто нелепым, и я склонился в пользу второго мнения. Порочных иностранцев мы отпустили. Есть еще одно специальное бессарабское преступление, с которым можно ознакомиться из многочисленных протоколов полиции, привлекающей обывателей за „амбулянтную жизнь и игру на гитаре". Но здесь граница области чистого комизма, а потому я перейду к более серьезному предмету.

  Я хочу привести здесь выдающийся пример длящейся эксплуатации сельскаго населения Бессарабии в интересах должностных лиц, с целью показать, как терпеливо, безропотно и темно было современное мне бессарабское крестьянство. Разсказ мой поневоле будет сух и скучен, но для характеристики того времени, которое я описываю, и в особенности для стоящего на очереди вопроса о земской реформе, он некоторое значение имеет.

  Существует, в числе так называемых земских повинностей, старинная подводная повинность, отправляемая исключительно сельскими обывателями бывшаго податного состояния, т.-е., говоря проще, крестьянами. Должностныя лица определенных категорий имеют право, на основании открытого листа или билета, требовать в деревнях лошадей за указанные прогоны. Такого рода билеты должны выдаваться земскими управами бесплатно только судебным следователям, чинам уездной полиции и жандармам, едущим по делам службы.

  Неудобство такого передвижения и очевидная несправедливость возложения сказанной повинности на одних крестьян давно уже сознана почти всеми земствами, и в болыпинстве уездов России ПОД-водная повинность исполняется за счет общеземских средств. Земства или выдают упомянутым выше должноствым лицам прогонный деньги, или уплачивают за них крестьянам прогоны, или, наконец, содержать на местах стоечных лошадей. Но в Бессарабии утвердился такой порядок, при котором, во-первых, крестьяне одни несут все расходы по поездкам должностных лиц; во-вторых, ездят на их лошадях бесплатно все почти без исключения должностные лица и, наконец, в-третьих, поездки их обставлены самым изысканным комфортом.

  В каждой волости волостной сход сдает содержание лошадей предпринимателю, обыкновенно еврею, уплачивая ему из волостных средств большие суммы. Предприниматель, в собственных рессорных экипажах, возить по уезду всех, кому управа выдаст билет на право проезда, а выдает она эти билеты очень щедро. Кроме вышеупомянутых лиц, правом брать обывательских лошадей пользуются предводители дворянства, управа, все земские служащие, земские начальники (последние вдвойне незаконно, так как они получают от казны разездныя деньги). Пользуются также этими лошадьми семейства служащих, прислуга их и даже знакомые. Часто служащие разных уездов предоставляют друг другу право пользоваться бесплатным проездом, и я знал случаи, когда в Кишинев из самых дальних уездов приезжали таким образом уездные чиновники. Благодаря такой, совершенно незаконной, постановке дела, каждой волости приходится содержать от 30 до 40 и даже до 6о лошадей, уплачивая с каждой семьи от 1 руб. 75 коп. до 2 руб. 50 коп. в год. Общая сумма, по пяти уездам губернии, по сделанному мной подсчету, составляла на этот предмет около 360 тысяч в год, и все эти деньги ложились на крестьян, без всякаго участия остальных плательщиков земских сборов.

  Когда я впервые посетил один из уезцных городов губернии и затем поехал дальше по уезду, заезжая в волостные правления, со мной отправилось человек 10 местных деятелей. Каждой паре лиц подавали коляску, запряженную четверкой, и тогда-то я впервые узнал о тех порядках, которые я только-что описал. На выраженное мной недоумение я получил ответ, что крестьянам безразлично, кто и сколькими лошадьми будет пользоваться, так как контракт с почтосодержателем ими уже заключен, а арендатора жалеть нечего: лошади у него есть, и от того, что оне будут стоять, хозяину пользы не будет. Когда же я распорядился уплатой прогонов за свою четверку, все пришли в изумление, в том числе и почтосодержатель, которого мой чиновник особых поручений насилу принудил взять с меня прогонные деньги.

  Я не успел, за время своего губернаторства, уничтожить описанное злоупотребление. Я собрал все материалы, затребовала по указанному предмету необходимые сведения и предоставил уездным земствам самим разрешить возбужденный вопрос о несправедливом отягощении сельского населения столь архаической повинностью. Недавно я с удовольствием узнал, что все упомянутыя земства изменили порядок поставки подвод, приняв все расходы в указанном отношении на общеземский счет. Чтобы покончить с такими особенностями Бессарабии, которые придают ей своеобразный отпечаток в отношениях, установившихся между общественными классами, я приведу еще один пример. Там я впервые ознакомился со случаями присвоения некоторыми помещиками особых прав по взиманию пошлин с продуктов, ввозимых в поселения, основавшиеся на их землях. Домовладельцы-арендаторы, и вообще все жители таких поселений, обязаны были уплачивать в пользу помещика, собственника земли, попудный сбор с хлеба, вина и других продуктов разных наименований. Сбор этот взимался особым сторожем, при содействии, в случаях недоразумений, общей полиции, а также местного волостного и сельского начальства. Так велось дело издавна, но каким-то путем вопрос о праве помещиков взимать эти сборы поступил на разрешение судебных мест, до правительствующаго сената включительно, который окончательно решил дело против помещика, разяснив, что продукты первой необходимости не могут быть облагаемы никакими пошлинами в порядке частного договора или основаннаго на давности обычая. Спокойное взимание пошлин отныне было нарушено, протесты и отказы платить стали появляться повсеместно, и большинство помещиков было принуждено отказаться от своих таможенных доходов. Некоторые, упорные, не сдались и продолжали настаивать на своем фиктивном праве. Самый изобретательный из них, унгенский помещик Б., продолжал взимать сбор со своих арендаторов уже в мое время, опираясь на содействие полицеийских властей, которым он импонировал, благодаря знакомству с моим предшественником и близости к проживавшему в доме генерала Раабена, в качестве друга, какому-то неудачному музыканту и удачному карточному игроку П-у, происхождение котораго и прошлое никому не были известны, хотя он везде в Кишиневе был желанным гостем. Этот П. выезжал в Унгени по вызову своего приятеля, и лично руководил действиями полиции по укрощению строптивых жителей поселка, разлакомившихся надеждами на значение судебных решений. Им было показано, кому надо и верить и кому слушаться, в силу чего сборы в Унгенях продолжали поступать в кассу помещика даже после ухода Раабена. Вся тонкость этого дела состояла в том, что надо было получить сбор, не выдавая квитанции, но которой плательщик мог предъявить право на обратное получение денег, и вот тут-то и требовалось содействие властей. До меня дошли сведения об этих оригинальных отношениях путем поданной мне и проверенной мной жалобы, в которой один из домовла-ельцев поселка объяснил следующее: подъезжая к селению с возом муки, он приготовил требуемый деньги и просил сторожа принять их под квитанцию; сторож выдать квитанцию отказался, а подводу задержал. Тогда обыватель отправился в помещение волостного правления и подал деньги при заявлении об их назначении. Старшина денег не принял, предложив внести их сторожу.

  У добивавшагося квитанции или свидетеля плательщика мелькнула вдруг преступная мысль—оставить деньги на столе волостного правления. Он так и сделал, бросившись потом бежать со всех ног, не смотря на крики и гиротесты старшины. Вот тогда-то и наступил самый любопытный и знаменательный момент во всей этой истории. В волостном правлении был составлен протокол о неисполнении злополучным обывателем законных требований начальства: протокол был передан местному волостному суду, а копия приговора суда, наложившаго на виновнаго солидный штраф, была мне последним представлена.

  Узнав от местнаго исправника все подробности дела и всю историю упомянутых пошлин, я вместе с тем убедился в полнейшей готовности полиции прекратить свое содействие незаконным поборам помещика. Исправник заявил, что они все тяготятся претензиями Б., и что даже низшие полицейские власти будут счастливы, если уверятся, что они могут безнаказанно уклоняться от хлопотливых обязанностей по выполнению этой особой таможенной службы. Безнаказанность была гарантирована, и поборы, действительно, прекратились, что, по словам помещика Б., его окончательно разорило. Б., уверявший, что он получал в год более 10 тысяч рублей за право ввоза продуктов в Унгени, ездил ко мне по этому делу не раз, пока, наконец, не решил примириться с потерей своих доходов. Но, как кажется, он не простил мне вмешательства в его дела, хотя я должен здесь упомянуть, что, в общем, бессарабские помещики всегда прощали мне попытки, направляемые против некоторых выгодных для них, но устаревших местных обычаев, и относились ко мне прекрасно. С большинством из них у меня установились самыя добрые отношения, и вообще Бессарабию я очень люблю и охотно вспоминаю о проведенном в ней времени.







<Глава II  |  Оглавление  |  Глава IV >

Читальный зал  |  Главная  |  Обсудить на форуме

Карта сайта

Текст приводится по оригинальной книге издательства В.М Саблина, Москва, 1907 год. (Отсканирована компанией Google).
Грамматика приведена к современным нормам русского языка - oldchisinau.com